Чтение онлайн

Спать я не легла.

Во-первых, после собственной казни сон казался делом слишком смелым. Закроешь глаза — и мало ли где откроешь их снова. На площади? В тюрьме? Под клинком? Спасибо, я уже побывала везде, где приличной девушке бывать не положено.

Во-вторых, в кабинете лежал журнал входящей корреспонденции.

Тот самый, который Томас принёс мне после завтрака, а управляющий Берн отдал с таким лицом, будто я попросила не ключи от почтового шкафа, а его печень на серебряном блюде.

Журнал оказался толстым, тяжёлым и скучным до зевоты. Даты, имена, отметки, подписи. Письма от модисток, приглашения на благотворительные чаепития, записки от южных лавок, счета за ткани, распоряжения управляющих. Дамы из хороших домов приглашали мою мать то на сбор средств для бедных сирот, то на вечер в пользу больных вдов, а между строк, уверена, обсуждали кружева, мужей и чужие неудачные браки.

Я пролистала половину и откинулась на спинку кресла.

Ни одного письма от Адриана Вейра.

Ни одного.

Словно северная ветвь рода вымерла вместе с отцом. Словно дядя действительно забыл, что у него осталась племянница. Словно все эти годы я не зря обижалась, не зря слушала мать, не зря верила Ровану, когда он говорил:

«Адриан слишком горд. Он никогда не простил твоей матери второй брак».

В первой жизни я принимала такие слова почти с облегчением. Очень удобно думать, что родные молчат из-за гордости. Тогда не нужно задавать следующий вопрос: а вдруг они пишут, только письма до меня не доходят?

Я закрыла журнал и подвинула его к краю стола.

Рядом лежал список, который Марта составляла почти час. Старые слуги отца. Уволенные. Переведённые. Уехавшие. Пропавшие. Напротив нескольких имён стояли короткие пояснения: «без рекомендации», «после спора с Берном», «болезнь», «семья забрала».

Семья забрала.

Я провела пальцем по строчке и тихо хмыкнула. В доме Элсмеров любые неприятные вещи имели пристойные названия. Человека не выгоняли — он уходил по семейным обстоятельствам. Письма не перехватывали — их передавали через управляющего. Наследницу не запирали в золотой клетке — заботились о её покое.

Я столько лет жила среди таких слов, что почти перестала слышать смысл.

Вот что страшнее всего.

Не яд. Не цепи. Не палач.

Страшнее, когда тебя понемногу приучают не верить самой себе.

За дверью едва слышно стукнули.

Я подняла голову.

— Войдите.

Марта вошла первой. В руках она держала дорожное платье. Тёмно-серое, шерстяное, простое, без вышивки и жемчуга. За ней шёл Томас. Старый лакей нёс свёрнутый плащ и маленькую кожаную сумку.

— Кучер найден, миледи, — сказал он.

У меня внутри сразу стало холоднее.

Не от страха. Скорее от того странного чувства, когда решение, принятое за столом, вдруг обрастает колёсами, лошадьми и живым человеком у ворот.

— Кто?

— Гаррет. Держит конюшню у старых ворот. Служил вашему отцу до северной кампании. Графу Элсмеру ничем не обязан.

Хорошее начало.

— Надёжный?

Томас помедлил.

— Он ненавидит Берна.

— Уже нравится.

Марта тихо охнула. Видимо, не ожидала, что благовоспитанная леди может оценить человека по ненависти к управляющему. Напрасно. После сегодняшнего утра у меня появились новые критерии приличия.

Томас положил плащ на кресло.

— У башни могут быть люди Берна. Если письмо действительно ждут, он не отправит одного мальчика с корзинкой.

— Значит, выедем раньше.

Марта прижала платье к груди.

— Миледи, простите, но если граф узнает…

— Узнает.

Она побледнела так, что я невольно пожалела девушку. Утром она помогала мне надеть чёрное платье, вечером уже участвовала в маленьком побеге. Для камеристки, привыкшей к лентам, шпилькам и тихим распоряжениям, день вышел насыщенным.

Я подошла и взяла у неё платье.

— Марта, Рован Элсмер не спит. Он никогда не спит, если рядом можно что-то отнять. Просто раньше все вокруг боялись открыть глаза. Теперь придётся привыкать.

Она ничего не ответила.

Томас смотрел на меня так, что стало неловко.

Не как на девочку, которой нужно подать шаль. Не как на несчастную сироту покойного господина. И даже не как на вспыльчивую барышню, решившую после дурного сна устроить переполох.

Как на Вейр.

Я отвернулась первой.

Чужая вера иногда тяжелее чужого презрения. С презрением хотя бы всё понятно: хочется укусить. А вера требует не подвести.

— Кто знает о поездке? — спросила я.

— Я, Марта, кучер. Нелли видела, как я брал дорожную сумку. Я сказал, что графиня Селеста просила подготовить вещи для утреннего благотворительного визита.

— Нелли донесёт?

Томас не стал делать вид, что вопрос его оскорбил. За одно только это я была ему благодарна.

— Если Берн спросит прямо — да. У неё мать на лекарствах.

Я помнила Нелли на площади. Вернее, не на площади. Там её уже не было. В первой жизни она исчезла из дома задолго до моего брака. Мне сказали: сама уехала. Сейчас я уже не верила словам «сама» и «уехала», если они звучали в доме Элсмеров.

— Тогда Берн не должен спросить до утра.

Томас чуть прищурился.

— Прикажете задержать его?

— Нет. Прикажите разбудить через час и сказать, что на кухне пропали деньги из кладовой. Пусть ищет воров там, где привык их находить.

Старый лакей медленно улыбнулся.

— Ваш отец тоже не любил прямые двери, когда рядом было окно.

От упоминания отца у меня сжалось горло.

Я плохо его помнила. Не лицом — лицо помнила. Смех. Руки. Запах холодного ветра от плаща, когда он возвращался с северной дороги. Но человека целиком уже не могла собрать. В памяти остались кусочки, а Рован за годы сделал всё, чтобы даже они казались детской выдумкой.

— Я почти забыла, каким он был, — сказала я.

Томас посмотрел на меня мягче.