До моей смерти восемь лет
Шрифт:
Она говорила себе, что ничего плохого не делает. Ну подумаешь, сказала Кассиану, что Элиана боится резких решений. Ну подумаешь, передала, что Ровану трудно с упрямством падчерицы. Ну подумаешь, однажды не сказала Элиане, что Морвен в тот вечер говорил вовсе не с советником, как объяснил потом, а с её отчимом в малой гостиной.
Это же были мелочи.
А из мелочей, как удобно думала Ливия, предательство не складывается.
Оно ведь должно быть большим.
А потом однажды стало поздно считать.
Элиана всё больше доверяла Кассиану, хотя иногда смотрела на него так, будто не до конца понимала, почему ей рядом с ним то тепло, то страшно. Ливия в такие минуты обнимала её, говорила, что любовь всегда пугает, что герцог просто серьёзный человек, что счастье не обязано быть лёгким. И чем чаще она это повторяла, тем легче становилось верить самой.
Ведь если Элиана счастлива, значит, Ливия ничего не украла.
Если Элиана сама идёт туда, куда её ведут, значит, никто её не толкает.
Если Кассиан смотрит на Ливию чуть дольше положенного, значит, это просто благодарность за помощь.
Так удобно, и так низко и мерзко.
Но понимать это Ливия начала только на площади.
Элиана стояла в серебряных цепях, и всё вокруг было слишком настоящим: серое небо, чёрный помост, лица людей, которые пришли посмотреть на смерть, будто на редкое представление. Кассиан молчал. Рован смотрел спокойно. Селеста была бледна и прекрасна в своей скорби, а Ливия прижимала платок к губам, потому что так полагалось хорошей подруге.
Слёзы текли легко.
Плакать она умела.
И только когда клинок опустился, Ливия вдруг поняла, что чужой свет нельзя забрать себе, даже если очень долго стоять рядом.
Его можно только погасить.
А потом остаться в темноте и делать вид, что ты не сама закрыла ладонью пламя.