Чтение онлайн

— Когда едем, signora?

Пыхтящий поезд едет из Болоньи в Милан. Сельская Италия конца декабря разворачивается по обе стороны железнодорожной колеи чередой черно-белых снимков. Стук колес и покачивание вагона так успокаивают, что сидящая напротив меня синьора Страцца провалилась в сон. Она похожа на мою мать: готова многим пожертвовать, но возможности пожаловаться не упустит. И точно так же, как мама, синьора Страцца изматывает себя до полного изнеможения, когда глаза закрываются, стоит только присесть.

Смоки я оставила на праздники с синьориной Ледонне и уже скучаю. А еще испытываю неслабые угрызения совести из-за того, что провожу Рождество с матерью Анджело, а не с моей собственной. Каждый год я праздновала его с Филли и Джо Баратта, даже выйдя замуж. Мы с Бобби договорились, что сочельник достается Биланчам, а Рождество — Бараттам.

В рождественскую пору семье нужна ломовая лошадь. Интересно, вызвались ли брат с сестрой на эту роль. Раньше я сама занималась елкой — покупала, подпиливала, ставила и украшала. Как же мама со своим искусственным коленом будет спускаться по темным ступеням в подвал за гирляндами? Как же папа со своим больным плечом полезет по хлипкой лесенке на чердак за игрушками? Им даже в торговый центр за подарками выходить не стоит. При мне родители составляли списки, а я все закупала, упаковывала и клала под елочку. Вряд ли у Конни есть на это время. И как же печенье?

В детстве мы пекли праздничное печенье в промышленных масштабах. Перенимали навыки у бабушек и мамы. Так мы с Конни навострились катать кокосовые шарики, скручивать S-образные завитки и разрисовывать глазурью фигурки еще до того, как научились писать прописными буквами. Готовое печенье мы выкладывали на лотки, оборачивали целлофаном, обвязывали лентами и разносили родне и соседям. Кто теперь будет печь и разносить его вместо меня? Станут ли они вообще с этим возиться? Смерть традиции угощать друг друга печеньем ознаменует и конец цивилизации.

Я думала было отправить родителям рождественскую открытку, чтобы растопить лед, но боюсь, что он треснет, а я провалюсь и утону в своих нерешенных проблемах. На психотерапии мне выдали нарукавники, чтобы плыть против течения, но в долгосрочной перспективе они не спасут. Я твердо решила меняться, однако усилий уходит много. Уже от нескольких психотерапевтов я слышала, что должна простить родителей, чтобы двигаться дальше. Пока что не вышло, и до того, как я подберу слова, лучше не говорить ничего.

Психотерапия научила меня обдумывать контакты с людьми. Но твердость в своем решении быть в Рождество далеко от семьи не избавляет меня от переживаний, с каждым нахлынувшим воспоминанием сердце болит все больше. Сперва приятные, они накатывают сильнее, пока не скрываются в поднявшемся, как серебряные блестки в снежном шаре, облаке вины. Я тоскую по дому, но не настолько, чтобы взять билет на самолет. Да и полети я домой, дядя Луи уже не встретит меня в аэропорту. Ни к чему делать вид, будто ничто не омрачит мне это Рождество.

Я решаю просмотреть сообщения.

Я добилась всего, что у меня есть, только благодаря дяде Луи, и отпускать подобные шутки в его сторону как-то непорядочно. И все же мой периодический гнев на дядю вполне оправдан. Он загнал меня в яму и умер прежде, чем успел вытащить оттуда. И все равно не проходит ни дня, чтобы я не спросила себя: «А как бы поступил дядя Луи?» Я так скучаю по дяде и по совместной работе, но пока не уладится ситуация с налогами (в которой виноват он!), все парализовано. Дела «Мрамора и камня Монте» повисли в воздухе, как плита мрамора на тросах в доках Перт-Эмбоя. Мне очень повезло найти работу в Карраре и зарабатывать на жизнь рисованием, но я тоскую по работе непосредственно с мрамором на объектах заказчиков. Если я когда-то и сомневалась, что ступила на правильный карьерный путь, теперь это в прошлом. Я любила свою работу и хочу ее обратно. Агенты ФБР связались со мной пару недель назад, у них были вопросы про какие-то депозиты, информация о которых нашлась на дядином жестком диске. Мне нечего было сказать им тогда и нечего сейчас. Хорошо, что синьора Страцца спит и не слышит мой тяжелый вздох.

Поезд оставляет позади холмы Тосканы и выезжает на серебристые поля у подножия Альп. Я напоминаю себе, почему вообще приехала в Италию. Меня влекли желание сбежать от своих бед и надежда на лучшую жизнь — забавная перекличка с мотивами моих предков при переезде в Америку. И как бы ни было мучительно одиночество, знакомое в праздники каждому, кто живет в чужой стране, мне есть на что отвлечься. Я сейчас в самом сердце своей исторической родины, и пусть жизнь пока складывается не так, как мечталось, надежда жива. Тут уж либо смириться, что перемены сопряжены с риском и без него жизненных уроков не получишь, либо поджать хвост и прятаться обратно в подвал.

— Что я пропустила? — спрашивает синьора Страцца, открывая глаза.

— Я тут решаю все проблемы человечества, — шутливо отвечаю я.

— Значит, можно еще поспать, — широко улыбается она.

— Можно кое-что уточнить? Вы точно уверены, что Анджело будет рад принять меня? Не хочу выглядеть чудачкой и всем мешать на семейном празднике. Можно ведь и номер снять.

— Глупости! Анджело очень просил взять вас с собой.

Праздничное настроение наполняет и греет меня. Быть может, это Рождество не станет худшим в моей жизни.

— Вам нравится мой сын?

— Он очень добр, — осторожно отвечаю я.

Синьора Страцца глубокомысленно кивает. Неужели еще одна мать-сводница? Они меня так и преследуют.

— А Далия с дочерью там будут?

— Кто этих двоих знает. То появляются, то исчезают, как вода в кране.

— Хуже, когда водоснабжение перекрыли и остаешься без воды совсем. После развода вот так себя и чувствуешь.

— Наверняка у вас были весомые причины развестись.

— Мне было нечем дышать. Это считается?

Синьора Страцца кивает:

— Счастье сильно зависит от обстоятельств, а они — от удачи. Fortuna.

— А может, все предопределено заранее, — размышляю я вслух.

— Я мать-итальянка, — возвещает синьора Страцца на весь вагон. — У нас с судьбой свои счеты. Я своего сына выстрадала. Все время молилась, как только узнала, что беременна, потому и назвала его Анджело. До него у меня было два выкидыша, я почти потеряла надежду. А потом — miracolo [86] . Вы еще молоды. Вам не понять.

— Я понимаю, синьора.

И тут тайна, которую я поклялась хранить до конца своей жизни, вырывается на свободу. Я наклоняюсь ближе и тихо говорю:

— Мне тоже случалось терять ребенка.

Синьора Страцца смотрит на меня глазами, полными сострадания.

— Я так сочувствую вам.

Мы недолго едем в тишине, а потом я открываюсь:

— Срок был очень ранний. Я пыталась справиться с чувствами, но так и не смогла пережить свою потерю. Она уничтожила меня начисто, и это не просто громкие слова. Я сама поразилась, как сильно мое горе. Я не сказала даже матери. И сестре не призналась: у нее три здоровые дочери, ей было бы неудобно. А с братом мы никогда настолько сокровенным не делились. Так что я пошла за утешением к тете Лил, зная, что она поймет, ведь у нее так и не получилось завести детей. До сих пор не могу уяснить, как можно полюбить того, кого и не знал. Но любишь же. Правда. Тетя Лил меня поняла. Она хотела ребенка, но внематочная беременность поставила на этой мечте крест. А я только узнала, что буду мамой, как на следующий же день оказалось, что не буду. Так быстро, что я даже мужу не успела рассказать. Пришлось сразу сообщать плохие новости вместо хороших. Видели бы вы его лицо. Смотреть было больно.