Чтение онлайн

— Эта дорога такая же древняя, как сам мрамор. По ней его возили к морю.

Мы все идем и скоро оказываемся у цели. Заброшенный двухэтажный домик из дерева и булыжника стоит на склоне холма в стороне от дороги.

— Вот мы и на месте, — говорит синьора. — Ферма Монтини.

Остов дома уцелел, но остальное сильно пострадало от времени и непогоды. Первый этаж просматривается насквозь, я вижу поле и представляю, как девочкой моя бабушка там играла. Стоя на земле, где когда-то ступала она, я тоскую по ней особенно остро. Сделав пару снимков ветхого домика, я выкладываю один из них с подписью: «Простая красота».

Синьора Страцца показывает на второй этаж:

— Монтини жили наверху. А внизу держали животных. Когда моя мать была ребенком, две их козы снабжали молоком все семьи Каррары.

— Бабушка Монте рассказывала, что животные спали в доме. По ее словам, с ними было теплее.

Я заглядываю внутрь, в оконных рамах давно нет стекол. Вижу островки пожухлой травы на земляном полу, треснувшую кормушку и деревянные опоры с проржавевшими металлическими кольцами, крюками, цепями и стержнями. Дверки, когда-то удерживавшие животных в стойлах, прогнили, на петлях болтаются лишь огрызки. Потолочные балки уцелели, хотя штукатурка между ними изрядно пооблупилась.

Мы с синьорой Страццей обходим вокруг дома. На второй этаж ведут грубо обтесанные деревянные ступени. Древесина рассохлась и покрылась занозами, там и сям из нее торчат ржавые шляпки гвоздей.

— Подниматься я не советую. Дом сто лет как заброшен. Лестница может не выдержать.

— Да тут невысоко падать, — успокаиваю я синьору Страццу.

Она не двигается с места и все пытается отговорить меня, но я осторожно взбираюсь. Вместо двери проем. Внутри я вижу только каменный очаг у дальней стены. Полка над ним сгнила. Крыши наполовину нет. Неудивительно, что потолок на первом этаже в таком состоянии. Мебели нет тоже. Не осталось ничего: ни ведра, ни стула, ни старой оловянной кружки. Щели в полу такие большие, что можно разглядеть стойла внизу. Когда я спускаюсь, ступени отчаянно скрипят.

— Насмотрелись? — спрашивает синьора Страцца. — Могли ведь и свалиться!

— Мне надо было увидеть все своими глазами, синьора.

Выражение ее лица смягчается.

— Я тоже скучаю по бабушке.

— Именно бабушки учат нас быть женщинами. Но до конца эту науку не освоишь.

— Да ладно, просто нужно время.

С неба мягкими хлопьями размером с монету начинает валить снег. Холодно, но воспоминания о бабушке Монте согревают меня изнутри. Здесь она родилась и выросла. Мне выпала редкая удача протянуть ниточку от ее детства в Карраре к настоящему. Бабушка обустроила в Лейк-Комо уютный гостеприимный дом, но всю жизнь тосковала по Италии. Теперь я понимаю корни ее щепетильности. Если бабушка собиралась печь торт, мы ехали аж на юг Джерси за свежими яйцами с органической фермы. Ей просто хотелось, чтобы выпечка была на вкус такой же, как в ее детстве. И, что даже важнее, — чтобы мы все узнали этот вкус и унесли частичку Италии с ее стола в наши жизни. Бабушка копалась в огороде, чтобы всегда иметь собственные овощи и точно знать, что голодать не придется. У нас всегда будет маринара, пока мы сами растим помидоры и закатываем соус в банки. Бабушка построила свою жизнь, какой я ее знала, на фундаменте, заложенном в Италии. И полуразвалившийся сельский дом кажется мне дворцом, потому что здесь жила она.

Синьора Страцца протягивает мне платочек.

— Простите, — говорю я, промокая глаза.

— Она вас видит. Знает, что вы здесь.

— Надеюсь.

— Нам посчастливилось их знать, оттого и плачем.

— Надо было привезти ее сюда. Домой. Но как и любая семья, мы были заняты своим делом — взрослением, получением образования, поисками себя, а на самом-то деле всему, что мне нужно, я могла научиться у бабушки, прямо здесь, где начался ее путь.

— Разве одно другому мешает?

— Мне уже не узнать.

— История Монтини из Каррары незамысловата. Они были людьми простыми. Contadini.

— Крестьянами.

— В Италии у этого слова нет ругательного оттенка. Благодаря contadini были полны столы и желудки других людей. Они кормили нас своим тяжелым трудом. Монтини каждый год придумывали что-то особенное. В Страстную неделю они готовили особый сыр, который продавали только несколько недель после Пасхи. Заворачивали в свежую моцареллу размятый инжир и другие фрукты. На разрезе такой рулетик затейливо закручивался в спираль. Мама подавала его со свежим фенхелем. Было очень красиво. И вкусно.

— А потом они уехали в Америку.

— Я больше о них не слышала. Только тетя делилась воспоминаниями, когда мы созванивались. Обычное дело. Были и другие семьи, связь с которыми оборвалась насовсем. Родители сперва переписывались с ними, со временем весточки приходили все реже и реже, а потом переставали. Старый Свет оставался в прошлом. Должно быть, Америка просто magnifica [85] , раз там наши соседи так быстро забывали о Карраре.

— Они не забывали, поверьте.

Я снова беру синьору Страццу под руку, чтобы отправиться в долгий обратный путь. Напоследок я оборачиваюсь на ферму Монтини и вижу сквозь снежную пелену камни и пестрые доски, покрытые ледяным жемчугом. Мои бесценные жемчужины. Мои предки. Мой дом.

Я стою на балконе в пальто, шапке и варежках, а внизу на Пьяцца Альберика представители власти украшают статую герцогини рождественским венком. Декабрь перевалил за середину, и под вечер уже так холодно, что дыхание на воздухе превращается в пар. Предпраздничная беготня у тосканцев больше похожа на неспешную прогулку. Несколько горожан останавливаются послушать торжественную речь sindaco, но большинство лишь приветствуют мэра кивком и идут мимо.

Каррара украшена со вкусом. Вдоль крытой галереи висят сверкающие шары из белых лампочек, напоминающие хрустальные люстры. На дверях домов композиции из еловых веток. Никаких тебе мигающих или движущихся под музыку фигур Санты и оленей, и хотя я немного по ним скучаю, Italia Vecchia обойдется без них. На площади, каждый камушек которой дышит историей, вся эта мишура ни к чему. На это намекает и серьезное лицо Марии Беатриче. Она бы не одобрила, и никто не рискует.

Дома праздничные украшения — целое зрелище, carnevale spettacolare. Даже прохожий, считающий ворон, в декабрьском Нью-Джерси рискует быть обмотанным гирляндой. Нью-Джерси — колыбель мишуры. На нашем доме разноцветные лампочки сверкают с 13 декабря — Дня святой Лючии — до 8 января, праздника Богоявления.

Наутро после Дня благодарения папа крепит на крыше большого пластмассового Санту в санях, свесившись из окна бывшей детской. Он цепляется ногами за подоконник, а мы с Конни страхуем его, боясь, что папа свалится и сломает себе шею. Но он столько лет пристраивал Санту на крыше, что исполняет этот акробатический трюк в совершенстве. В папину честь я установила на своем балконе в Карраре светящуюся Вифлеемскую звезду. Включив ее, я подсаживаюсь к столику и собираюсь звонить сестре. Но едва достаю телефон, как слышу стук в дверь.

Синьора Страцца опирается на дверной косяк и пытается отдышаться после подъема.

— Не хотите ли провести Рождество в Милане? Анджело нас пригласил.

Я на минутку задумываюсь. Анджело уехал месяц назад и все это время не давал о себе знать, так что я отвечаю:

— У меня уже все распланировано. Буду читать книжку и есть шоколад.

— Вам непременно нужно увидеть Милан в Рождество, — не отстает синьора Страцца. — Поедем на поезде.

Тут и сомневаться нечего. Проводить Рождество в одиночестве совсем не хочется, а мысль о поезде очень воодушевляет. Пока что путешествия по железной дороге несли мне только хорошее. А неоднозначность моих чувств к Анджело больше не имеет значения. С его переездом в Милан общение и так угасло. Разве я хочу сидеть в Карраре одна? Разве мне не хотелось бы посмотреть на зимнюю красоту северных городов? И потому я решаюсь на то, чего до отъезда в Италию никогда не делала. Проявляю спонтанность. Я с улыбкой смотрю хозяйке в глаза: