Чтение онлайн

Подвальные окошки покрылись ледяными узорами, какие бывают на шейкерах для коктейлей. На часах 4:10 утра. Я застегиваю чемодан и вешаю сумочку на плечо. Не оглядываясь на аккуратно заправленную кровать, где я спала десятую часть своей жизни, поднимаюсь наверх. По пути запихиваю в карман письмо для тети Лил, уже в конверте с марками. Отправлю из аэропорта.

23 октября 2024 года

Дорогая тетя Лил,

Скоро придет пора ехать во Флориду с Кармелой и Мариной. Дядя Луи бы порадовался, что ты отправишься на юга. Обязательно окунись в океан, он помогает исцелиться. Этому, как и многому другому, меня научил дядя Луи. Он любил тебя всем сердцем. Когда определюсь со своими планами, обязательно обо всем сообщу. Не волнуйся за меня. Спасибо за то, что понимала и так много для меня делала.

Твоя племянница Джесс

Мама оставила на окне в кухне зажженную лампу, эта привычка осталась у нее еще с тех времен, когда мы были подростками. В тусклом свете лампы я качу за собой чемодан сквозь тени столовой и гостиной в прихожую. Заказываю такси в приложении и выхожу на крыльцо. Заперев за собой дверь, оставляю ключи под ковриком.

Ветерок с озера Комо в такой час довольно холоден. Дом бабушки Монте стоит совсем темный. Грустно видеть его пустым и безжизненным. Поворачиваю голову, смотрю на шикарный дом тети Лил. Он так и сияет, подсвеченный садовыми фонариками, которыми усеян идеально ухоженный двор. Всю жизнь этот дом вселял в меня ощущение спокойствия. Я снимаю на телефон жилище тети Лил, озеро и палисадник у нашего крыльца, потом выкладываю фото с подписью: «Время перемен».

За спиной щелкает замок, и на пороге появляется мама. Она в пальто поверх халата, на лице тревога.

— Жаль, что ты не даешь нам подвезти тебя в аэропорт.

— Сама доеду. Такси уже в пути.

Я похлопываю болтающуюся на бедре сумку и осматриваю чемодан.

— Ехать в аэропорт с незнакомцем — плохая примета, — настаивает мама.

— Ты сама ее выдумала.

— Я могу отвезти тебя, Джесс, — предлагает появившийся на пороге папа и зевает спросонья. На нем треники и футболка с логотипом «Филадельфия Филлис». Волосы непокорно торчат, собираясь в подобие праздничного колпака.

— Лучше было бы все обсудить. Мы не желали тебе зла, — с грустью говорит мама.

— Желали или нет, итог один.

Мама морщится. Будучи наполовину Монте, я умею делать больно, но половине, доставшейся от Баратт, стыдно, что я обижаю маму. Однако сейчас не время поддаваться чувствам и сгибаться под гнетом дочернего стыда. Родители теперь на Острове. К дому как раз подъезжает такси.

Папа доносит чемодан до машины, укладывает его в багажник и протягивает ко мне руки. Я приобнимаю его, и мы оба неловко молчим. Почему-то папу я виню меньше, хотя он равноправный участник команды, которая поддержала навредивший мне план.

— А как же мама? — неуверенно напоминает отец.

Я решаю с ним не спорить. Оборачиваюсь, подхожу к крыльцу и заключаю маму в объятия.

— Ты же сообщишь нам свои координаты, как доберешься?

— Ладно, — вру я. Открытки на Остров никто из родных никогда не отправлял. Так просто не принято.

Папа придерживает для меня дверь такси.

— Я люблю тебя, — говорит он.

Я сажусь в машину и захлопываю дверцу.

— Проверка аэропорта. Ньюарк? Терминал С?

— Так точно! — подтверждаю я.

В предрассветных сумерках мы делаем последний полукруг вокруг озера Комо. Солнце уже золотит полоску воды на горизонте. Я смотрю навстречу рассвету. Не назад.

Сложив руки на коленях, я сижу на месте 32E на борту рейса 987 в Милан авиакомпании ИТА. Связываясь с сотрудниками насчет бронирования даты, я заодно сдала билет дяди Луи и вернула деньги за него тете Лил. Она согласилась держать мой план в секрете. Я изо всех сил стараюсь храбриться. Дядя Луи хотел, чтобы я слетала, и это придает мне решимости.

В экономклассе с обеих сторон от прохода по три кресла. Я на среднем месте последнего ряда справа. Сзади доносятся запахи кофе и тушеной говядины, на удивление успокаивающие, как на церковном обеде, куда приносят угощение все прихожане. Лампочки индивидуального освещения включены только над некоторыми креслами, и кажется, будто через салон тянется полуперегоревшая рождественская гирлянда.

Слева от меня, у прохода, сидит вертлявый мужчина, в кресло справа втиснута потная женщина. В ногах она пристроила немаленькую дамскую сумку, большущий саквояж и бумажный пакет, набитый тем, что не влезло.

Неожиданно оказавшись одна достаточно далеко от родного города, я чувствую себя свободной. По лицу текут слезы. Они неприятно холодные от ледяного кондиционированного воздуха, и кожа начинает чесаться, но мне плевать: я наконец-то плачу! В памяти всплывают слова доктора Рэймонда с нашего сеанса в Зуме. «Вы слишком разъярены, чтобы плакать. Облегчение придет только с осознанием тяжести утрат, а смерть дяди — лишь одна из них». Так и вышло.

Я смахиваю слезы, но они все текут и текут. Сквозь их пелену я пытаюсь рассмотреть других пассажиров. Может, кого-то еще в экономклассе настиг катарсис? Долгий полет как посещение церкви, когда ты заперт в ряду незнакомцев. Среди моря пристегнутых в креслах людей я двигаюсь к духовному просветлению. У меня есть семь часов в одном положении, чтобы провести испытание совести, — я не просто в самолете, а в исповедальне, несущейся со скоростью звука.

Где-то в карманах должна быть салфетка. Но ее нет, так что я беру маску для сна из пассажирского набора и вытираю глаза ею. Завтра мне стукнет тридцать четыре. Такая старая, что, будь я ископаемым, археологи могли бы датировать меня с помощью радиоуглеродного анализа. Юность ушла, и я отчаянно хватаю ртом воздух, не переставая рыдать. Я не могу дышать, я древняя развалина, и моя жизнь лежит в руинах! Я стараюсь сидеть спокойно, не занимать много места, никому не мешать, уступаю соседям подлокотники и вообще мечтаю просто слиться с креслом. На экранчике, встроенном в спинку кресла спереди, можно проверить, сколько осталось лететь. Все еще несколько часов. Сейчас я рыдаю над Гренландией. До полета я даже не знала, где она на карте. Обливаясь слезами, обвожу пальцем контур на экране и вдруг чувствую на плече чью-то руку.

— Идите за мной, — обращается ко мне стюард.

— Что-то не так?

Сейчас они катапультируют меня над океаном? Развернут самолет?

— Все хорошо. Вы клали что-то на верхнюю полку?

Я мотаю головой — нет, не клала. Мне стыдно, что перестать плакать не выходит.

— Это ваша сумка? — показывает стюард на темно-синюю кожаную сумку под передним сиденьем, купленную мной неделю назад.

Я отвечаю кивком.

— Возьмите ее с собой.

Я отстегиваю ремень безопасности. Суетливый пассажир на месте у прохода встает, чтобы пропустить меня. Иду по проходу вслед за стюардом. Он приоткрывает шторки на входе в буфет, задернутые его коллегами, впускает меня и снова поправляет их. Царство бортпроводников освещено так ярко, что опухшим от слез глазам больно.