Чтение онлайн

— Джузеппина!

Я открываю глаза:

— Мама?

Спросонья я совершенно ничего не понимаю.

— Тебе, видать, сон приснился. Так и металась по кровати.

Мама в халате, но при макияже. Она берет со столика молоко и нетронутый пирог:

— Отнесу наверх, а то еще мыши заведутся.

Моя пижама на месте, какое счастье. Но я все равно закутываюсь в покрывало.

— Сегодня последнее прощание перед мессой, — деловито сообщает Конни, спускаясь по лестнице в черном костюме из букле и винтажных туфлях без каблуков.

— Ты здесь откуда? — удивляюсь я, вылезая из постели.

— Мы с мамой решили дать тебе поспать, да чуть и не забыли вовсе. Что ты наденешь на похороны?

— Я вас наверху подожду, — бросает мама, удаляясь.

Конни копается в моей одежде:

— Выбор большой. Тут все черное.

— Ну и кошмар у меня на голове, — говорю я, увидев себя в зеркале. Волосы торчат во все стороны, как золотые лучи монстранции [29] . Быть может, светлые, будто выгоревшие на солнце прядки просто тянутся к свету. Я приглаживаю челку и обрызгиваю ее спреем для вьющихся волос, который оказывается средством от насекомых.

— Сделай хвостик, — советует Конни. — С каких это пор у тебя челка?

Кто-то из родных вообще смотрит на меня? Вчера я уже была с челкой.

Конни берет в одну руку костюм, а в другую — платье, что дала мне Лиза.

— В чем пойдешь? В платье?

— Я вчера уже его надевала. — Еще одно доказательство, что меня никто не замечает. — В нем дышать невозможно. Лучше уж костюм.

— Маму не порадует, что ты в брюках.

— Да ну? В брюках оплакивать лучшего друга запрещено?

Присев на край кровати, Конни с грустью спрашивает:

— Дядя Луи был твоим лучшим другом?

Я киваю.

— Теперь я буду твоей подругой, — проникновенно говорит Конни.

— Ты моя сестра. Тебе и так забот хватает.

— Скорее, девочки! — кричит папа из кухни. — Тете Лил нельзя опаздывать.

С помощью Конни я быстро заканчиваю сборы. Мы взбегаем наверх и выскакиваем на крыльцо. Машины кортежем стоят перед домом. Папа усаживает тетю Лил в дядину «импалу», за рулем Диего. Конни помогает дочкам забраться в минивэн Джо и Кэти. Дети теснятся внутри и сидят чуть ли не друг на друге, как пластмассовые стаканчики в стопке.

Мама опускает стекло своей машины и высовывается в окно:

— Джузеппина! Садись ко мне.

Бросив на меня напоследок сочувственный взгляд, моя новая лучшая подруга Конни устраивается в «импале». Я опускаюсь на сиденье рядом с мамой, и она заводит машину.

Мама с ног до головы в черном: на ней квадратные солнцезащитные очки, льняное платье на пуговицах, замшевые сапоги и перчатки. Самый подходящий наряд, чтобы убить кого-то, не оставив следов. Мама выезжает на дорогу, следуя за отцом и Джо.

— Не люблю я брюки на похоронах, — хмурит брови она.

— А я не люблю, когда близкие умирают.

— Ты ничего рассказать не хочешь? — Не дожидаясь ответа, она тараторит дальше: — Бейб Биланча звонила мне утром и сказала, что вы с Бобби переписывались, пока Луи был в больнице. Это явно неспроста. Он еще и такой нарядный вчера пришел. У вас какие-то подвижки?

— Бейб зря сует нос не в свое дело. Я уже перестала думать о Бобби, — вру я. Хотя сознательно-то перестала.

— Тетя Лил хочет, чтобы ты сказала пару слов на службе.

— Я не смогу.

Перспектива затопить с трибуны всю церковь, рыдая на глазах у прихожан, ужасает меня меньше, чем риск так и не проронить ни слезинки. Мама не заметила мою почти безэмоциональную реакцию на смерть дяди Луи. Такова судьба заброшенной дочери-терпилы — важно только, что я не в юбке. Как будто в такой печальный день внешний вид имеет значение.

— Может, все-таки выступишь совсем кратенько? Или почитаешь из Писания? Или поучаствуешь как-нибудь без слов — например, поднесешь к алтарю вино и хлеб. Все-таки в платье было бы лучше.

— Но я не в платье. И ты меня с кем-то путаешь, мам. Я ни на что из перечисленного не способна. Никаких чтений. Никаких панегириков. Никаких заверений, что все мысли и молитвы только об одном. — Мысли мои в полном беспорядке, а молитвы остались без ответа, так что я непреклонна: — Пусть лучше Джо что-то скажет.

— Ладно, — соглашается мама, на мгновение растопыривая пальцы в черных замшевых перчатках и снова вцепляясь в руль. — Ты никогда не любила выступать, — понимающе кивает она. — Если и стояла на сцене, то только в хоре. Ну и ничего страшного. Не всех радует свет софитов.

— Ради дяди Луи я была готова на все — он знает это, где бы ни был сейчас.

Входя в церковь, я чувствую на себе взгляды, все ждут от меня безутешных рыданий, будто ради них и пришли. Но мне не плачется. Слишком уж злюсь.

Стол ломился от еды, принесенной женщинами из Сестринства. Теперь осталось лишь несколько тарелок, пара задержавшихся знакомых и члены семьи. Разговор крутился вокруг одних и тех же тем: как чудесно прошла заупокойная месса, как ветрено было на похоронах и как вкусны мини-сэндвичи с говядиной из мясной лавки Биланчи.

Я собираю грязную посуду и уношу ее на кухню. Руки у меня по локоть в пене, когда я вдруг слышу:

— Давай помогу!

Повернувшись, я вижу улыбающегося Бобби.

— Теперь я, — говорит он.

— Ты всегда отлично справлялся с посудой, — замечаю я, вынимая руки из воды.

Бобби протягивает мне кухонное полотенце и легонько подталкивает в бок бедром:

— А ты вытирай. Мне мытье лучше дается.

— Совсем как в старые времена! — восклицает с порога Бейб Биланча. — Не обращайте на меня внимания, я за своей тарой.

Она осматривает кухню и быстро находит квадратный контейнер с ручкой.

— Все, ухожу! — машет нам Бейб и исчезает.

Мы с Бобби смеемся.

— Прогуляемся вместе? — предлагает он. — Хочется на воздух.

Бобби ведет меня через улицу к дорожке вокруг озера Комо. Закатное солнце сверкает, как медная пуговица на отрезе сиреневой фланели, в окнах домов появляются первые огоньки. Тишину прорезает только крик черно-белой бонапартовой чайки, спикировавшей вниз, как снаряд из мрамора «калакатта», и теперь скользящей над водой. Я беру Бобби под руку.