Чтение онлайн

— Таки-да… — как громко восклицал бессменный фотокор их издания Лёвка, щёлкая языком и комично закатывая глаза.

Их поселили в гостиницу на берегу моря с пышным названием «Аркадия», что в переводе с греческого означало — страна блаженства. В отеле жили все, кто имел хоть какое-то отношение к юмору в этой стране: завотделами сатиры газет и журналов, авторы эстрадных реприз, прославленные капитаны КВН, режиссёры всеми любимых комедий, сценаристы, телевизионщики, писатели… На девяносто процентов они были евреями. Риту этот факт поразил. И заставил задуматься. Получалось, что остроумно шутили в стране развитого социализма, говоря официальным языком, лишь «лица еврейской национальности». А что остальные — не имели чувства юмора?

И вся эта шумная, разношёрстная, абсолютно неуправляемая публика с утра до ночи болталась по благодатно-тёплой Одессе, отдыхала, флиртовала, вкусно ела, пила водку, посещала и давала концерты, завязывала знакомства, а также — сочиняла, ссорилась, хохотала, развратничала, шумела и пела песни. Восхищалась, рукоплескала, напивалась и хлопала пробками шампанского — словом, гуляла от всей души, на всю катушку, как и полагается литературно-артистической богеме.

Толстый, бородатый Лёвка, шумно сопя, неуклюже топал рядом повсюду, бросая на Ритку влюблённые взгляды жертвенной коровы. Её роман с Петей тогда был в самом разгаре, и она бегала ему звонить три раза на день, подробно пересказывая всё произошедшее. Её душа была с Петей в Питере. И та пьяно-терпкая, шальная атмосфера Одесской Юморины задевала её лишь краем, как тёплая летняя гроза, прошедшая стороной. Однако творческий вечер Жванецкого, проходивший в огромном, роскошном Оперном театре, запомнился Рите надолго.

Как этот толстенький, невысокий, лысый человек вышел на сцену, смешно взмахнул руками, и зал встал на едином дыхании и долго-долго хлопал, не давая ему сказать ни слова. Жванецкий кланялся, прижимал руки к сердцу, качал головой, призывая публику закончить овации, а люди всё рукоплескали благодарно и не хотели занимать свои места.

— Вот это да! — восхищённо присвистнул Лёвка. — Рита, да он же национальный герой!

То был самый хмельной год перестройки, её начало, когда вдруг поверилось, что и в самом деле всё возможно изменить к лучшему, перестроить, наконец, для блага людей, и что железные, заржавевшие колёса государственной махины стали со скрипом разворачиваться, открывая окна для стремительных потоков свежего воздуха.

И Жванецкий рассказывал о своей первой поездке в Америку, о встречах со школьными друзьями, эмигрировавшими много лет назад, читал новые рассказы. И люди смеялись и плакали. Плакали и смеялись, очищаясь этими слезами и смехом от всего тяжёлого и липкого, что скопилось в их душах. И были благодарны автору за это счастливое свойство его таланта.

После концерта Жванецкий вышел на улицу, и у театрального подъезда его окружила плотная толпа. Люди подходили, началась давка, и он просто чудом сумел протиснуться в дверцу новеньких «жигулей», машину его приятелей. И тогда толпа подняла машину и пронесла по улице на руках вместе со всеми пассажирами.

— Народ чтит своего героя, — сказал тогда Лёвка. — Тебе не приходило в голову, что во времена застоя тоже была гласность? Она называлась Жванецкий.

Потом они вернулись в Питер, Рита написала вполне приличный репортаж, и его напечатали вместе с Лёвкиными снимками. Прошёл год. Они с Петей поженились и жили в маленькой квартирке на Петроградской. Рита уже работала по договору в хорошем литературном журнале, куда привёл её добрая душа Лёвка. И жизнь пошла яркая, насыщенная, интересная.

Журнал только что напечатал повесть «Интердевочка», одного ставшего сразу же известным автора. Главной героиней повести была валютная проститутка. Это было открытием темы, и вещь произвела впечатление разорвавшейся бомбы. В образовавшуюся брешь хлынула лавина читательских откликов. И у Риты, трудившейся в отделе писем, и у её начальницы Ариадны, стареющей красавицы с пепельными волосами и миниатюрной талией, начались сумасшедшие дни. Писали женщины и дети, студенты, пенсионеры, курсанты военных училищ и старые большевики. Кто бы мог подумать, что тема продажной любви за твёрдо конвертируемую так взволнует общество!

Письма читателей несли мешками. «Да если бы мы раньше знали, что проститутки за валюту так зарабатывают и так живут, то разве стали бы учиться в своём педагогическом?» — писала группа студенток педучилища. Автора проклинали и восхваляли, требовали наградить почётным званием и призвать к ответу по суду за оскорбление общественной нравственности. «Зачем я двадцать лет училась? — возмущалась одна дама, кандидат наук, — если за полгода в своём институте получаю столько, сколько эта девица за ночь?»

— Рехнуться можно, — подвела итоги Ариадна, распечатывая очередное письмо, — такое ощущение, что все наши бабы испытывают горькое сожаление лишь о том, что не стали валютными проститутками, а пошли в инженеры, учителя, врачи.

Их разговор прервал появившийся на пороге завотделом сатиры и юмора журнала Костик Натрухан. Костик был знаменит тем, что написал «джентльменский» кодекс: «Должен ли джентльмен держать вилку в левой руке, если в правой он держит котлету?» Или: «Должен ли джентльмен желать даме спокойной ночи, если дама спокойной ночи не желает?»

Костик относился к Рите своеобразно. Считая себя неотразимым сердцеедом, он никак не мог понять, почему Рита совсем не отвечает на оказываемые ей знаки внимания. «Неужели ты мне так никогда и не дашь?» — спросил он задумчиво, поймав Риту в редакционном коридоре.

С появлением Костика Рита внутренне напряглась.

— Старуха! — значительно проговорил он. — Еду встречать Жванецкого. От журнала нужна красивая женщина — беру тебя.

— Наглец! — сказала Рита и согласилась.

И они поехали в аэропорт встречать Жванецкого.

И когда Жванецкий сел рядом с Ритой в машину и с любопытством окинул её взглядом, она сразу же отметила удивительное свойство его глаз — как бы вбирать в себя всё окружающее, и ещё их цвет — светло-серый. Жванецкий стал что-то рассказывать, и она поняла, что этот недоговаривающий, смещённый, как бы с «акцентом» язык его монологов и реприз, от которых публика на концертах валилась от хохота, органичен и присущ ему в жизни. Он говорил, как писал, и писал, как говорил.

Они ехали пыльными ленинградскими улицами, притормаживая у светофоров, и он рассказывал, как они с Ильченко и Карцевым жили в новостройке, приехав из Одессы. Как искали счастья в театре у Райкина. Как он был влюблён в одну красивую молодую женщину, а она, обидевшись на то, что он не торопится жениться, уехала в Америку. Тогда они были молоды, веселы, беспечны…

Рита слушала Жванецкого и чувствовала, что от него идёт бодрящая энергия. Как сказал бы Левка Корецкий, последнее время увлекающийся всякими магиями и экстрасенсами: «Ритка, этот человек — мощный донор».

Наверное, это чувствовали и зрители на его концертах, заряжаясь животворящей энергией, а значит, любили его не зря.

Они высадили Жванецкого у дверей «Астории». Он торопился: его ждали встречи, друзья, заказанные столики в ресторане.

— А Жванецкому ты бы тоже не дала? — с ехидцей спросил Костик.