Чтение онлайн

Около своего плеча я слышу прерывистое Ленкино дыхание и шёпот:

— Это же графиня! Графиня из старого Петербурга…

Графиня открывает крышку рояля и начинает играть. Звуки бравурной мазурки звонкими, быстрыми каплями отлетают от стен дома. Они заполняют собой всё пространство двора и, слившись в высоком и торжественном аккорде, замирают. Какое-то мгновение над нами повисает тишина, а затем плавно и грустно, как бы тая в тихом и прозрачном воздухе, начинает звучать новая, незнакомая нам мелодия, сжимающая сердце неизбывной печалью и нежностью. Мы стоим под окнами, завороженные, оцепеневшие. Со стены графининой комнаты из золочёной рамы на нас смотрит великий певец Прекрасной Дамы, создатель «Скифов» и «Двенадцати», моя безнадёжная и страстная любовь — Александр Александрович Блок.

Вдруг музыка прекращается. Графиня подходит к окну и закрывает его. Плотные шторы опускаются на окно. Мы стоим на дне двора, недвижимые и ошеломлённые.

— Она графиня, — говорит Ленка. — И её любил Блок.

Я смотрю в Ленкины чёрные светящиеся глаза и боюсь тронуться с места. Толстая дворничиха поливает клумбу. Резиновый шланг тянется у наших ног.

— Чего встали? — подозрительно говорит дворничиха. — Надо что?

Ленка срывается с места:

— Пошли к Казанцеву. Мы должны ему рассказать…

Казанцев стоит перед раскрытой дверью в домашних стоптанных тапочках и синем тренировочном костюме. Горло у него замотано шарфом.

— Вам чего? — испуганно спрашивает он. — Я болею. Меня сама Виконтесса из совхоза отпустила. У меня температура! Тридцать восемь и шесть, — говорит Казанцев. — И горло красное. Во!

Он открывает рот и показывает нам горло. Ленка со страхом заглядывает туда:

— Очень больно, Серёженька?

— Не очень, — Казанцев смущается произведенным впечатлением. — Терпеть можно. Так вы чего пришли? — спрашивает он. — Вы разве не от Виконтессы?

— Мы от графини, — отвечает Ленка. — Её Блок любил.

— От какой графини? — Казанцев вытаращивает глаза. — Ты что, Евдокимова, белены объелась?

— Она не объелась, — вступаюсь я за подругу. — Мы правда графиню нашли. Если не веришь, можешь с нами пойти и посмотреть.

— Кто вам сказал, что она графиня?

— Никто, — говорит Ленка. — Я сама поняла.

И она сбивчиво начинает рассказывать о женщине с белоснежными волосами, о красном буфете и портрете Блока на стене в золочёной раме.

— Во дуры-то, — говорит Казанцев. — Дурдом по вас плачет.

И захлопывает дверь. На Ленкиных глазах выступают круглые прозрачные слёзы. Она отворачивается и начинает медленно спускаться по лестнице. Я вновь нажимаю кнопку звонка.

— Ладно уж, пойду, — говорит Казанцев и кривит рот в ухмылке…

Через несколько дней мы отправляемся к графине.

Казанцев делает вид, что абсолютно равнодушен, но по всему видно, что наше сообщение разожгло его любопытство. Он то и дело набавляет шаг. Ленка бежит за ним вприпрыжку.

— Может, она и не графиня вовсе, — бурчит Казанцев. — И портрет Блока у неё случайно. Мало ли… В комиссионке купила…

— Обязательно графиня, — крутит головой Ленка. — Знаешь, как она одета!

В знакомом дворе нас ждёт разочарование. Окно у графини закрыто и занавешено шторами. Меж двух полотен ткани виднеется узкая щель.

— Полезли на дерево, — предлагает Ленка. — Тогда сам увидишь портрет.

Ленка с Казанцевым карабкаются по бугристым ветвям тополя. Я стою внизу и жду исхода событий.

— Вон, — указывает пальцем Ленка. — Видишь, Серёженька?

— Где? — крутит головой Казанцев.

— Да вон же, вон…

— Не вижу.

— Вон! — изо всех сил тянется к окну Ленка.

И тут происходит непредвиденное. Сук, на котором стоит Ленка, трещит, и она, потеряв равновесие, взмахивает руками, цепляется за дерево, но всё же падает и, застряв между двух толстых веток, повисает в нелепой позе. Подол её платья задирается и лёгким, колышущимся парашютом свешивается к плечам. В лучах солнца ярко переливаются голубые трусики. Казанцев остолбенело смотрит на Ленкин задранный подол и начинает громко хохотать. Ленка суматошно дёргается между двух сучьев и с грохотом падает на землю. Затем встаёт и, припадая на одну ногу, с оглушительным рёвом уносится на улицу.

— Дурак! Кретин несчастный! — кричу я на Казанцева и бегу вслед за подругой. Казанцев перестаёт хохотать, слезает с дерева и оскорблённо пожимает плечами…

Ленка сидит в своей комнате на плюшевой кушетке. Нос у неё покраснел и распух от слёз, на щеке глубокая царапина, коленка обмотана толстым слоем бинта.

— Да не реви ты, — утешаю я. — Подумаешь!

— Ну да, — всхлипывает Ленка. — Это для тебя подумаешь. Он же всё видел!

— Да что он видел? — говорю я. — Ну, ноги твои видел…

Ленка вытягивает губы в трубочку и ревёт ещё безутешнее.

— Да ты что? — продолжаю я свои увещевания. — Ну, были бы ноги у тебя какие-нибудь кривые или волосатые, тогда ясно. А так что? Хорошие ноги. Длинные.

Ленка вытягивает ноги и начинает их придирчиво осматривать.

— Думаешь? — спрашивает она с надеждой и перестаёт всхлипывать.

— Конечно, отличные ноги. Блеск!

— Тогда почему он так хохотал?

— Это от восторга.

Ленка сидит неподвижно и думает над моими словами.

— Никакая она не графиня вовсе, — говорит мне по телефону Казанцев. — Она музыкантша. В консерватории преподавала, а сейчас на пенсии. Портрет Блока ей один знакомый художник подарил. Она сама мне сказала. Художник Блока хорошо знал, дружил с ним…

— Ленка! — кричу я в комнату. — Художник с Блоком дружил! С живым Блоком, представляешь? Мне Казанцев сказал.

— А обо мне он ничего не сказал?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Совсем, — говорю я упавшим голосом.

— Ну и наплевать мне на ваших с ним художников! — кричит Ленка, и лицо у неё становится некрасивым и злым. — Знать никого не хочу! И тебя тоже! Что ты ко мне пристала?

Я стою, прислонившись к косяку двери, смотрю на её красное, залитое слезами лицо и молчу. Мне Ленку жалко.

…Проходит время. И на поэтическом клубном вечере среди других выступает Ленка. Она появляется на сцене в короткой юбочке и белой кофте с отложным воротником. Густые волосы распущены по плечам и отливают в луче света перламутром. Блестят глаза, порозовели щёки. Она читает тонким, нежно дрожащим голосом: «Нас потянуло на романтику, На незнакомые слова. Нас потянуло на ромашки, А вдоль дороги лишь трава…»