Путешественник
Шрифт:
Парень уже было потянулся правой рукой за «Похоронным звоном», намереваясь пустить в ход очищающие пули вкупе с талантом «Резни» и стереть в порошок эту неисчислимую орду уродцев, как вдруг в его голове ослепительной вспышкой пронеслись два вопроса:
Откуда вообще взялись эти «руки»? И с какой стати им копошиться в подсознании Гросселя?
Стоило этим мыслям оформиться, как на Клейна мгновенно снизошло озарение. Смутно нащупав разгадку, он без малейших колебаний отпустил рукоять револьвера. Выровняв дыхание, юноша вновь погрузился в медитативное созерцание сияющих сфер.
Бесчисленные гниющие лапы, воспользовавшись заминкой, хищно хлынули к его ногам, алчно смыкая мертвую хватку на щиколотках и икрах!
Однако в это самое мгновение наваждение бесшумно, бесследно растаяло, словно его и в помине не было.
«Так я и знал. Это лишь иллюзия, порожденная давлением подсознания Гросселя. В этом месте разум не просто сталкивается с чужим разумом — они причудливо, намертво сплетаются. Не имея в арсенале нужных Потусторонних талантов, чем глубже ты зарываешься, тем выше риск душевного надлома. Чужое подсознание шаг за шагом разъедает твое собственное, пока „ментальное тело“ не пропитается фатальной скверной. Итог закономерен: ты превратишься в неизлечимого, свихнувшегося монстра, а там и до окончательной потери контроля рукой подать… Это в корне отличается от спиритического сеанса. Здесь недостаточно просто сохранять ледяную трезвость, чтобы уберечься от порчи, ведь ты уже оказался заперт в самых недрах чужого разума…» — беззвучно констатировал Клейн, окончательно прозрев.
Поколебавшись пару секунд, он круто развернулся и зашагал вверх по ступеням. От затеи зарываться в дебри души Гросселя пришлось благоразумно отказаться. Юноша кристально ясно осознавал: не владея магией душевного умиротворения, переть напролом в эту бездну — чистой воды самоубийство.
«Отложу эту экспедицию до тех пор, пока не разживусь каким-нибудь профильным мистическим артефактом», — утвердившись в этом решении, сыщик ускорил шаг. В конце концов, совершив последний, пружинистый рывок, он благополучно вынырнул обратно в поверхностные грезы Гросселя — в те самые чертоги, где обитали стражи Двора Короля Гигантов.
Почувствовав навалившуюся свинцовую усталость, Клейн не стал задерживаться в сновидении. Бесплотной тенью просочившись сквозь стены кузницы, он выскользнул на улицу, вновь принявшись скрупулезно препарировать диковинки этого книжного измерения.
«На данный момент мне довелось пересечься с Гросселем, Мобетом и Шьятас. А пока я болтался по городу и грел уши, то и дело всплывали имена истового аскета Сноумена и „Философа“ Лонзела. Вот только ни Андерсоном Худом, ни Эдвиной Эдвардс, ни Даницем, ни, тем более, Германом Воробьем тут и не пахнет… Стало быть, новые роли в романе обретают исключительно те, кто уже испустил дух? Или же книга делает слепок подсознания лишь с тех авантюристов, что успели проторчать здесь достаточно долго, сполна обнажив свою истинную суть в повседневной рутине?» — Клейн неспешно брел по залитым багровым закатом задворкам, отчаянно ломая голову над этой жизненно важной загадкой.
Если верна первая теория, и усопшие попросту «перерождаются», вписываясь в сюжет под новыми личинами, то и тревожиться было не о чем. Но окажись истиной второй вариант — сыщику пришлось бы кардинально урезать частоту своих вылазок в этот мир, да еще и с параноидальной точностью отмерять время каждого визита.
«Пока утверждать наверняка нельзя. Благоразумнее перестраховаться и отталкиваться от худшего сценария…» — молниеносно выстроив план, Клейн уже собрался было воспарить обратно в таинственные чертоги над серой мглой.
Как вдруг его взгляд выхватил из толпы еще один до боли знакомый силуэт.
Черноволосый, синеглазый Лонзел неподвижно застыл на вытянутой деревянной скамье у обочины. Остекленевшим взором он вглядывался в пылающие, словно объятые пожаром небеса, с головой уйдя в какие-то тягостные думы.
Воскресив в памяти, что прах этого некогда бравого лоэнского вояки сейчас бережно хранится у него самого, дожидаясь возвращения на погост Церкви Повелителя Бурь в Баклунде, Клейн беззвучно, с горькой ноткой вздохнул. Подойдя ближе, он непринужденно опустился на скамью по соседству и будничным тоном поинтересовался:
— О чем задумались?
— Ломаю голову над тем, кто я таков, откуда взялся и куда мне надлежит вернуться… — так и не оторвав глаз от горизонта, прошептал Лонзел, словно в бреду.
Не дожидаясь встречных расспросов, он покачал головой и издал тихий, надтреснутый смешок:
— Меня не отпускает грызущее чувство, что я отнюдь не здешний. Что нынешний я — это лишь фальшивка, а где-то там, вдали, есть место, которое верно ждет моего возвращения.
— Эти олухи вечно поднимают меня на смех за то, что я забиваю голову столь никчемными вопросами. За это даже наградили нелепым прозвищем «Философ»…
Заглушив последние слова, он вновь вперился взглядом в угасающее солнце, с головой провалившись в звенящее, глубокое безмолвие.
Клейн не стал нарушать тишину. Застыв рядом, он еще какое-то время составлял Лонзелу молчаливую компанию, любуясь закатом, после чего абсолютно бесшумно, словно призрак, растворился в небытии.
Лонзел даже не шелохнулся, ни сном ни духом не ведая, что собеседник исчез. Он так и остался сидеть, подобно высеченному из мрамора изваянию, неотрывно созерцая ускользающую даль.
…………
Благополучно пополнив припасы, Элджер Уилсон вывел свою «Синюю Тень» из подпольной гавани Сопротивления, благоразумно не став надолго задерживаться на просторах архипелага Ротсид.
Ему предстояло в жестко отведенные сроки вернуться на остров Пасу и отчитаться перед начальством.
В этот самый час, надежно укрывшись в капитанской каюте, моряк с бьющим через край предвкушением взирал на алтарь. Там, сплетенные из спиритических подношений и яростно раздувающегося пламени свечи, уже высились иллюзорные врата.
То были Врата Жертвоприношения, и они же — портал для принятия божественной благодати!
Под фантомный, скрежещущий скрип таинственные створки медленно, нехотя распахнулись, являя взору беспросветную, бездонную пучину мрака.
Из глубин выплеснулось ослепительное сияние, но тут же стремительно схлынуло. Стоило лишь свету угаснуть, как испещренные диковинной вязью символов врата бесследно испарились. А на алтаре, словно из ниоткуда, материализовались две диковинки.
Элджер, славящийся своей ледяной выдержкой, не стал пороть горячку. Вознеся истовую благодарность господину «Шуту», он методично, строго по канонам завершил ритуал, и лишь затем потянулся за трофеями.
Первым оказался безупречно, волосок к волоску сложенный бумажный лист, а вторым — полупрозрачная «медуза», внутри которой плескалась густая лазурная морская вода.
Моряк первым делом скрупулезно препарировал взглядом именно артефакт. Внутри желеобразной оболочки то яростно закручивались миниатюрные штормовые воронки, то проскакивали серебристые всполохи молний, а наружу то и дело пробивалось протяжное, чарующее слух эфемерное пение.
«Голос явно с женскими нотками… Стало быть, прежним носителем этой характеристики была леди». Элджер беззвучно, с колоссальным облегчением перевел дух. Этот факт служил железобетонным доказательством: пущенная в расход жертва не являлась кем-то из верхушки Церкви Повелителя Бурь.