Примерка
Шрифт:
Под контроль…
Это нервы и ничего больше… непрерывное напряжение от того, что ты выглядишь расслабленным…
Виктор сидел на краю шезлонга, смотрел в окно и сжимал эспандер — снова и снова.
— Fou comme la marde , — повторил он. (Сумасшедший как дерьмо.)
В квартале к северу на Джарвис «Ред Лайон» уже шумел. Сквозь машины и деревья и вьющиеся листья Виктор различал «сад». Студенты были внутри этим вечером — и Мисс Добродетель была там вместе с ними.
— Иди ты.
Виктор сжал со всей силы.
Ещё десять недель… всего десять… Держись… Торопись, 1981-й…
Субботнее утро.
— Monsieur Victor, comment ca va? — Том, молодой французский официант, поставил первый дневной капучино. — Что-нибудь ещё?
— Пока нет. — Виктор проводил взглядом уходящего парня. Он был не последним из достоинств «Ле Селект Бистро». Кофе был восхитительным. Атмосфера — истинно монреальской: барные скатерти в клетку, папоротники, свечи и тихий джаз из потолочных динамиков. А Том всегда был готов слушать слабый жуаль Виктора. Квебекцы были такими — особенно мужчины…
Не «привет, как дела», а Comment ca va … лёгкое касание плеча и время ответить…
Он правда был красивейшим парнем…
Виктор открыл чёрный кожаный блокнот и снял колпачок с ручки. Вытряхнул «Голуаз» из пачки и, постукивая ручкой по столу, поджёг сигарету «Зиппо». Поразмыслил долгую секунду, потом написал утреннюю первую запись кодом.
Лгр. Зжм. Жж. Слзы.
Он решил, что это достаточно зашифровано. Если Они каким-то образом найдут журнал — зубы сломают прежде, чем взломают код. Они были хороши — но настолько хороши?
Виктор откинулся в кресле — слова отзеркалились в образ, дёрнувшийся и ожививший: Лагерь… Зажим… Жужжалка… Слёзы…
Виктору было десять лет — в летнем лагере. У него развилась почечная инфекция, и он не мог контролировать свой мочевой пузырь.
Уборная была далеко от корпуса, путь плохо освещён. Боясь темноты, он на цыпочках пробирался к кровати вожатого несколько раз за ночь.
Однажды ночью вожатый схватил его за воротник: — Разбудишь ещё раз — ты мёртв.
На следующую ночь, когда он проснулся, Виктор вспомнил угрозу. Он крепко скрестил ноги, правую руку зажав между бёдер, и проспал в этой позе. Утром проснулся в луже мочи.
Проблема продолжалась годами. Родители прибегали к многочисленным средствам — одни менее неэффективные, чем другие.
Они будили его через равные промежутки, чтобы сломать шаблон. Это работало, пока он не оставался один и сны снова не забирали его.
К его члену прикрепляли зажим. И пока он спал — ему снились зубы и его собственная кастрация.
Простыню клали между двумя сетками, а сверху — ещё одну, на которой должен был спать маленький Виктор. Провод шёл от сеток к зуммеру размером с большой термос. Сигнализация срабатывала, когда влага соединяла сетки сквозь простыню. Вскоре устройство стало давать сбои от износа. Нити провода одной сетки касались другой. Даже пот Виктора приводил зуммер в действие.
Однажды ночью тот разбудил его несколько раз — и от усталости он выключил кнопку. Впервые за месяцы он проспал глубоко: расслабляющий и чудесный сон, полный тихих плавающих грёз и самых тёплых чувств.
Внезапно ничего не было ни плавающим, ни тёплым. Он был голым, а отец проклинал его в ад — пощёчинами, хлопавшими, как выстрелы.
Брат Виктора наблюдал с заднего плана.
— Папа, — сказал он, — от комнаты начинает вонять.
Да… Да… Вот они… Они возвращались к нему: воспоминания, закрытые в тот день, когда он запер за собой тот мир… Болезненные, да, но наконец дома… воспоминания, как дети…
Субботняя полночь.
«Бемельманс» на Блур. У него было хорошее место у стойки — нога закинута на боковину деревянно-кожаного табурета. Над головой люстра звенела при каждом новом госте. Он стоял на изгибе стойки — синий пиджак переброшен через плечо — и делал долгий глоток «Экс».
Между стойкой и дверью объект его немедленного интереса сидела на чёрном кожаном диване-лавсите. Потягивала напиток цвета сливок с дольками фруктов по краю. У неё был цветок в волосах — волосах таких же длинных и чёрных, как у Вивви, но взбитых в огненную гриву. Для китаянки девушка была полногрудой, и платье открывало хороший отрезок многообещающего бедра. Платье, впрочем — вот что сделало своё дело: оно не могло быть белее, и контраст с её золотистой кожей был мучительно эротичен.
Женщина в таком платье… абсолютно белом платье… О, она могла быть похожа на Вивви — но ты знал, что она другая… Молодая… Молодые женщины в белых платьях…
(Жжжжжжжж
ж
ж
ж
ж…)
Блондинки…
Что?…
Он забыл…
Ну же, чёрт возьми, думай!… Просто подойди и скажи… Просто…
Виктор облокотился на стойку и нацарапал в журнале.
Бел.: пл., туф., ст., пр., кнф., вып.
И улыбнулся — вдруг захлёстнутый образами белого: белые платья и белые туфли и костюмы… причастие… конфирмация… выпускные вечера… Белые платья, о, белые платья… Молодые…
Виктор задался вопросом, была ли девушка в белом когда-нибудь в жизни блондинкой. Он решил, что нет — и надеялся, что нет. Потому что именно в этом была прелесть азиаток… главная прелесть азиаток…
(Жжжжжжжж
ж
ж
ж
ж…)
Виктор перелистнул вперёд на два листа. Он пошлёт ей напиток, записку с номером — потом пойдёт домой и будет ждать её звонка. Да, китаянки и впрямь были превосходнейшими поварами… Полусантиметровыми буквами он напечатал:
Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.
ПОЗВОНИ МНЕ: 555-1946.
ИЛИ, ЕСЛИ ОСМЕЛИШЬСЯ, ПРИХОДИ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ — МЫ ПОЛНОСТЬЮ УДИВИМ СЕБЯ САМИ.
ДЖАРВИС, 696, #512.
— ВИК
Когда он дописал записку — её уже не было.
Воскресенье.
Виктор стоял у дома Джорджа. Остановил палец на кнопке звонка и ушёл быстро — прежде чем его заметили.
2