Чтение онлайн

— Угу…

Идея пришла из ниоткуда — на работе. И к середине дня логистика захватила его целиком: Как падать с большой высоты? Как набрать высоту? Для разбега, думал он, стретч-рум должен быть достаточно длинным. Примерно на середине он воспользуется стойкой — запрыгнуть и оттолкнуться. Но именно отсюда начнётся настоящее веселье. Делать ли падение вперёд и приземляться на ладони — или перевернуться и упасть на спину? Положение рук? Ног? Расчёты придётся делать со скоростью полёта.

Даже сейчас воображение подводило его. Всё расплывалось по краям — кроме этой странной слепой уверенности, пришедшей, как и идея, ниоткуда.

Виктор присел дважды и встряхнул ноги у коленей. Широкими кругами взмахнул руками, покрутил шеей, бёдрами. Ещё дважды присел в глубоком приседании — и почувствовал готовность. Несколько раз подпрыгнул — всё тело свободно, набирая высоту от пружинящих пальцев ног.

— Аааа, Вихhhhhhhc, — простонал Чик.

Поздно. С мощным разгоном он уже летел. Правой. Левой. Правой. Левой. Правой. Прыжок — вверх! вверх! — и с левой — отталкивающий прыжок от тренажёра.

Он услышал, как Чик называет его имя. И на одну секунду время, казалось, замедлилось. Было время подправить и скорректировать. Время сообразить, какое приземление лучше. Время, ещё, изменить курс. Но потом времени не было вообще. Была только стена, стремительно надвигавшаяся, — стена и осознание, что он врежется в неё головой.

Он резко подобрал шею. Тело щёлкнуло в кувырок — ноги перебросило вперёд и наружу, руки метались, ища позицию. Нет времени думать. Нет времени корректировать. Он приземлился — БАМ! — на спину, ноги пробили штукатурку. Оглушён. Без воздуха. Разбит.

Чик взвыл: — Мою чёртову стену!

— Я могу… Чик, я знаю, что могу…

21:15. Свежая «Голуаз» дымит в пепельнице, недопитый «Экс» рядом. Виктор дремлет на «Имс» (кресло-качалка) — с ноющей спиной. Ему снился странный сон. Белая комната была пуста. Через всю комнату лёгкая занавеска шевелилась в тихом ветерке. Из-за занавески тени лиц заглядывали — точно смотрели на него. Ему хотелось рвануть занавески, но он был слишком устал двигаться или думать. Это был самый одинокий сон в мире. При всём том — не плохой. Была прохлада и тишина и успокаивающий звон колоколов… гудящих… звонящих… бьющих…

Он выхватил трубку — слюна застряла в горле.

— Где Вивви? — произнёс приглушённый голос.

— Ты чёртов сукин сын.

— Она там?

— Буду менять номер.

Голос хохотнул. Теперь он был ясным. — Скоро увидимся, мейт.

И потом линия замёрзла.

23:00. Не в силах спать, он пришёл в таверну «Ред Лайон». Старый паб был на самом деле особняком — с верандой на три столика и пивным садом с двумя дюжинами столов, в большинстве ночей набитых студентами.

Пивной сад внизу возвращал забытые воспоминания, которые он предпочёл бы забыть навсегда. Но дул прохладный ветерок. И, одетый в старые джинсы и толстовку, он чувствовал себя достаточно расслабленным.

Сегодня ночью он оставит телефон снятым; завтра линия будет чистой. Конец игры.

Виктор поставил ноги на соседний стул и закурил последнюю «Голуаз» из второй пачки. Только одна вещь его беспокоила, впрочем… одна вещь в том звонке…

Белокурая официантка поставила «Экс» — тепло ему улыбнувшись.

— Сдачу себе, — сказал он.

— Спасибо, лав.

Виктор встретил её взгляд, прикованный. — Что вы только что сказали?

— Ну, я просто сказала «Спасибо, лав». Прошу прощения за это. Моё канадское произношение—

Но Виктор уже спускался по ступенькам — «Экс» в основном у него на коленях. «Битлы» были правы. «Лав» — это всё, что было ему нужно, чтобы запустить эхо двух других маленьких слов. Тот, кто звонил, прежде говорил «мейт» — но на этот раз произнёс это как «майт».

Значит, всё-таки он… Вэнс вернулся…

7

Три портных отказали ему: двое — из принципа, один — из уважения к костюму от Блейка Тоби. Четвёртый согласился: пятьдесят долларов, три дня. Виктор сказал: в полдень в пятницу. Китаец отказал. Виктор сказал, что заплатит восемьдесят.

— Плятница , — сказал китаец.

Виктор примерил пиджак в подсобке. Застегнул пуговицы. Никакого выступа. Сел. Никаких помех. Встал перед зеркалом и расстегнул пуговицы. Встряхнул кисть и плечо. Помедлил. Потом двинулся стремительно, точно — выхватив нож из ножен, которые портной вшил в пиджак. Кожа была наклонена под подкладкой, под нагрудным карманом; строчка была невидимой. В ножнах нож легко доставался — и был совершенно незаметен. Китаец сделал хорошую работу.

И знал об этом. Он стоял у дешёвой цветастой занавески, хитрая улыбка расползалась по золотым зубам.

— Какой нозик? — сказал он.

Виктор задавал тот же вопрос в «Геркулес Саплайс». Продавец ответил с подмигиванием. Врачи называли его «для вскрытия трупов», но партизаны тоже его любили. С лезвием двадцать сантиметров и рукоятью десять — нож был быстрым и бесшумным.

Виктор сказал китайцу: — Это докторский нож.

— А, значит, вы доктолл .

(Жжжжжжжж…)

Он разгладил пиджак поверх ножа. — Нет, я им пользуюсь на моём докторе, если он берёт лишнее.

Портной пересчитал стоимость. — Только шестьдесят доллаль . Я ошибка сделал. Извините .

Виктор оставил ему за компанию свой пиджак Hechter — аналогичное оснащение к среде.

В этот момент он чувствовал готовность к чему угодно.

При небольшой — самой небольшой — удаче…

Пятница миновала… Суббота… Воскресенье… День за днём ощущение росло: то, что должно было случиться, должно случиться сегодня, сегодня или уж точно завтра. Он слышал, как прибой плещется у берега, и рёв волн сразу за ним. Одну секунду — ничего; в следующую, когда он обернётся…

Но всё равно ничего не происходило.

Тишина давила на Виктора, и его осторожность принимала изобретательные формы. От долгого уикендного дозора — с ножом в руке у окна — он перешёл к лабиринту проверок и перепроверок по мере того, как шла неделя. Шёл быстро, озираясь по сторонам, голова моталась влево-вправо, как у невротического голубя. Когда позади ускорялись шаги — он оборачивался резко, рука на рукояти. Он изобрёл особое ночное шарканье: с параноидальным поворотом через каждые девять-десять шагов — замаскированным под поиск автобуса. Дома ходил по лестницам, избегая рисков лифта. Рассчитывал время передвижений на работе, чтобы не оставаться одному в коридорах. Менял туалеты как попало — то этажом выше, то ниже… сидел на обеде, спиной к стене… подумывал о завещании…

День за днём меры предосторожности становились всё отчаяннее и нелепее; нелепее и омерзительнее; иногда — всё это сразу. И Виктор не мог сказать, что беспокоило его больше — исчезновение льва или крысиная жизнь в укрытии.

А что если — просто что если — ради аргументации… 16-, 17-, 1880…

(Ох, нон, вот снова…)

Нет, подождите… Просто предположим… Скажем, было — ну, знаете, — проклятие…

(Mon vieux, ты послушаешь голос разума?… Забудь об этих фотографиях… Проклятие, не проклятие — факт остаётся: ты — ВИКТОР ФРАНКЛЬ… Что это имеет к тебе отношение?… Что это имеет к нам отношение?… Да Бушеты были убийцами — остальные Бушеты…)