Чтение онлайн

Я споткнулась о его лицо, суровое, грозовое. Его мысли, словно молнии, пронзали его облик: брови сдвинулись в неприступную хмурь, губы сжались в тонкую непроницаемую линию, подбородок дернулся, словно от внутреннего разряда.

Улыбка, застывшая на моих губах, подобно капле росы на холодном стекле, дрогнула и бесследно исчезла.

— Что случилось? — прошептала я, а сердце болезненно сжалось, и я шагнула навстречу.

Он замер напротив, взгляд его обжигал, словно раскалённый песок. Его грудь вздымалась тяжело, как отголоски бушующего урагана в душе.

С трудом взяв себя в руки, словно вытаскивая слова из липкой трясины, он прохрипел:

— Роул Ивэз… он исчез в песчаной буре. Искали… Тщательно искали. Ни следа.

— Пустыня огромна,… — пробормотала я, чувствуя, как подступает дурное предчувствие.

— Странно другое, Алаиса. Он исчез, когда тебя не было в городе. И ещё странно, что для поиска ни одного шантара не нашли, ни они, ни мы. Словно все по чьему-то знаку растворились в воздухе. Ты — шантар, Алаиса, ты можешь ходить по пескам, не боясь их гнева. Вы предчувствуете бури, и ходят слухи, что они вам… подвластны.

"Подвластны? Лишь мне одной," — мысленно парировала я, ощущая холодок подозрения.

— И что? Раз шантар — значит, мы все под подозрением? У нас теперь свои заботы. Мы сопровождаем караваны переселенцев, оберегаем их жизни.

— Скажи мне, Алаиса, что ты не причастна к гибели принца? А то….

— А иначе что? Арестуешь? Выдашь своим союзникам? Или убьёшь здесь же, на месте?

— Алаиса, не шути! Не лги мне! — Голос его дрогнул, в нём прорвалось глухое рычание сдерживаемой ярости.

Комнату наполнил ледяной холод, словно дыхание холодной вьюги. Ноздри его раздувались, а в глазах плескалась неприкрытая злость.

Вот она, вторая сторона моего любимого: властная, не терпящая возражений, жестокая в своей непреклонности.

Я выдержала его взгляд, не дрогнув. Какой ответ он ждал на этот сложный вопрос? Солгать? Или сказать правду?

Отречься от своей причастности к гибели принца? Но тогда нашу жизнь отравит моя ложь, а его недоверие и подозрение. Если я солгу сейчас, этот вопрос все равно рано или поздно встанет между нами, как непроходимая стена.

Семья должна строиться на доверии и честности, иначе это лишь жалкое подобие. Тяжёлое предчувствие сдавило горло ледяной хваткой.

— Я отомстила! — хрипло вырвалось из меня. — Отомстила за обесчещенную сестру, за смерть родных.

— Ты?!

Он вцепился в мои плечи, яростно тряхнул.

— Ты понимаешь, что натворила? Ты убила принца! Ты подставила меня! — прорычал он сквозь зубы.

— Я ОТОМСТИЛА ЗА СВОЮ СЕМЬЮ! — с трудом выдохнула я, словно выплёвывая каждое слово.

— Ты не имела права касаться его! Он принц, а ты, шантар, без роду, без племени. Это я обласкал тебя своим вниманием, удостоил чести делить со мной ложе, пока ты не подаришь мне наследника.

— А потом…? — глухо прошептала я.

— Потом… Потом я не знаю, что будет после твоего признания.

Он вскинул голову, окинул меня холодным взглядом и отрезал:

— Я подумаю, что теперь делать. Оставайся дома и не смей исчезать.

Когда он ушел, комок боли, терзавший грудь, вырвался наружу криком, потонувшим в тишине дома. Нестерпимая боль жгла душу словами, словно клеймом. Где мой нежный Мигир? Его ласковые объятия, нежные слова, его любовь… Всё исчезло, развеялось как дым.

— Ты даже после смерти нанёс мне удар, — прошептала я, бессильно прислоняясь к холодной стене.

В голове бушевал хаос. В первое мгновение отчаянно захотелось броситься к нему, обнять и рассказать всё в мельчайших деталях, но его слова «без роду, без племени» вернули в жестокую реальность.

Несмотря на его любовь, он оставался дитём своего окружения. Он будущий Повелитель, и сейчас мое признание обрушился сокрушительным ударом.

Его устои, его мировоззрение, выкованные в горниле долга и традиций, дрогнули и пошатнулись. Преодолеть эту пропасть казалось немыслимым.

И тогда, в этот миг озарения, я осознала всю тщетность своих надежд. Любовь, как бы сильна она ни была, она не всесильна. Она не может перекроить мир, переписать законы, вытравить из души вековые убеждения.

Он рожденный править, не сможет отринуть свою судьбу, свои обязательства перед предками и потомками ради мимолетного счастья со мной, "без роду, без племени".

Боль пронзила меня, словно осколок разбитого зеркала. Я увидела в нем не просто любимого мужчину, а будущего правителя, обремененного долгом и традициями, запертого в золотой клетке своего положения.

Он не свободен выбирать, не свободен любить, не свободен быть самим собой. Его любовь ко мне — это лишь временная слабость, минутная отдушина перед лицом грядущих испытаний.

Я все еще сидела на кухонном полу, захлёбываясь в горьких слезах, раздавленная очередным предательством, когда дверь распахнулась, и на пороге возникли джемат.

Старший из них скользнул по мне презрительным взглядом и ухмыльнулся каким-то своим мыслям.

Медленно поднявшись, я оперлась на столешницу, где зловеще поблескивали лезвия ножей. Незваные гости были крайне некстати. Неужели Мигир уже все решил? Неужели меня сейчас схватят, как бессловесную скотину и отправят в чужую страну в качестве дара, как символ доброй воли? Неужели он думает, что я, словно овца, покорно пойду на заклание?

Я ощущала, как похотливые взгляды ползают по моему телу, словно мерзкие слизни, оставляя за собой липкий след отвращения. И немудрено: на мне была лишь тончайшая ночная сорочка, почти прозрачная, едва скрывающая дрожащие контуры моей фигуры.

Старший из них бесстыдно окинул меня взглядом и оскалился:

— На такое тело всегда найдется покупатель. Ты станешь жемчужиной любого борделя. Взять её!

Больше ждать я не собиралась. Кто их сюда прислал и по чьей воле, разберусь потом. А пока, мальчики, попробуйте-ка взять шантара.

Серех Об’Рек был садразам Повелителя, отвечавший за безопасность владыки и его сыновей.

Он получил приказ продать в бордель эту строптивую игрушку его сына, возомнившую себя его женой. Та, что дурманила разум Мигиря, заставляя его предпочитать дворец чужому дому, и не желавшая стать всего лишь одной из наложниц.

Все это невыносимо раздражало Повелителя, и он решил сам устранить источник раздражения, полагая, что его сын ослеплен каким-то наваждением и не способен здраво рассуждать.