Чтение онлайн

Слёзы хлынули резко, зло, с отчаянием, от которого ломило грудь.

— Я не знаю, что делать, — выдохнула я. — Ась, я не знаю.

— Сначала успокоиться. Потом к врачу. Потом думать.

— Я люблю его.

Она отстранилась и посмотрела мне в лицо.

— Воронцова?

Я закрыла глаза.

— Да.

— А ребёнок?

Вот здесь я и сломалась окончательно.

— Я не знаю, — прошептала я. — Я не знаю наверняка.

Ася медленно выдохнула.

— Ты думаешь, это мог быть он?

— Думаю, да. Но вдруг нет? Вдруг я просто... привязала всё к нему, потому что уже люблю? Вдруг это кто-то из тех, кого я ищу? Как я ему это скажу?

Она молчала.

Долго.

Потом очень осторожно спросила:

— А если не говорить пока?

— Это будет ложь.

— Не ложь. Пауза.

— А если он узнает?

— Тогда узнает. Но сейчас ты в таком состоянии, что любой разговор только всё добьёт.

Я вытерла лицо ладонями.

— Он меня возненавидит.

— Или нет.

— Если ребёнок не его — да.

— А если его?

— Тогда я ещё большая дура, потому что чуть не разрушила всё на ровном месте.

Ася взяла меня за руку.

— Значит, сначала врач. Потом сроки. Потом анализы. И только потом разговоры.

Я кивнула.

Это звучало разумно.

Только сердце всё равно проваливалось куда-то вниз.

Потому что я уже знала, что сделаю.

Я оттолкну его.

Пока не поздно.

Пока он не увидел во мне женщину с его ребёнком или, ещё хуже, с чужим.

Потому что потерять его после надежды будет больнее, чем не подпустить совсем.

В клинике подтвердили беременность.

Срок был небольшой.

Но достаточный, чтобы мир окончательно перестал быть прежним.

Пять недель.

Пять недель.

Тот самый корпоратив.

Та самая ночь.

Выходя от врача, я держала в руках результаты и чувствовала себя стеклянной.

Всё стало конкретным.

Не страхом.

Не догадкой.

Не тестом из ванной.

Ребёнком.

Моим.

И, возможно, его.

Воронцов писал мне трижды за утро.

Где вы?

Полина, ответьте.

Если вы не появитесь в офисе в ближайший час, я приеду сам.

Я смотрела на экран и не могла заставить себя набрать даже «мне плохо».

Потому что не просто плохо.

Потому что если он приедет — увидит.

Поймёт.

Взглядом снимет с меня всё, что я пыталась скрыть.

Я написала коротко:

У меня личные обстоятельства. Сегодня не смогу.

Ответ пришёл через минуту.

Адрес. Я заеду.

Сердце подпрыгнуло.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я быстро отправила:

Не нужно. Мне надо побыть одной.

Тишина.

Долгая.

Тревожная.

Потом:

Вечером поговорим.

Я закрыла чат и прижала телефон к груди.

Не хочу.

Не могу.

Не сейчас.

Но вечером он всё равно приехал.

Конечно.

Потому что Андрей Воронцов не был тем мужчиной, которого можно остановить сообщением.

Я открыла дверь и сразу поняла: он на взводе.

Не кричит.

Не давит.

Но злость в нём ходила под кожей как ток.

— В чём дело? — спросил он, входя в квартиру.

— Ничего.

— Полина, хватит.

— Я устала.

— Это я уже слышал.

Он снял пиджак, не спрашивая, и положил на стул. Домашний. Уверенный. Как будто мой порог уже тоже входил в его зону контроля.

И, чёрт, часть меня от этого дрогнула.

— Ты избегаешь меня со вчерашнего вечера, — сказал он тише. — Что случилось?

Я смотрела на него и понимала: ещё секунда, и всё вывалю.

Прямо сейчас.

Без подготовки.

Без плана.

Нельзя.

Я сделала шаг назад.

— Нам нужно прекратить это.

Он замер.

— Что именно?

— Всё.

Тишина стала оглушительной.

— Объясни.

— Нет.

— Полина.

— Потому что так правильно.

— Для кого?

— Для всех.

Он смотрел так пристально, что мне стало почти больно.

— Это из-за того мужчины?

У меня сжалось сердце.

Вот он.

Тот вопрос, которого я боялась.

Я могла сказать:

нет.

Могла соврать.

Могла отвести его от края.

Но тогда всё только затянулось бы.

Поэтому я прошептала:

— Да.

Он отступил на полшага.

Совсем чуть-чуть.

Но я это увидела.

И в его лице впервые за всё время проступило не раздражение.

Не злость.

Удар.

Живой.

Мужской.

Тяжёлый.

— Ты всё ещё его ищешь, — произнёс он глухо.

Я опустила глаза.

— Да.

Это было наполовину правдой.

И от этого ещё гаже.

— И при этом позволила мне...

Он не договорил.

Не смог.

Или не захотел.

Я чувствовала себя чудовищем.

— Прости.

Он молчал так долго, что у меня начало звенеть в ушах.

Потом очень спокойно сказал:

— Я понял.

И пошёл к двери.

Вот так.

Без скандала.

Без сцены.

Без борьбы.

Это оказалось страшнее всего.

Потому что я смотрела, как он надевает пиджак, и понимала:

если сейчас отпущу, потом уже не соберу себя обратно.

Но я всё равно молчала.

Потому что ребёнок.

Потому что страх.

Потому что я трусиха.

У порога он всё-таки обернулся.

— Если когда-нибудь решишь быть честной, — сказал он тихо, — я выслушаю.

И ушёл.

Дверь закрылась.

А я сползла по стене на пол и впервые в жизни поняла, что такое — самой разорвать себе сердце.