Чтение онлайн

Всякий раз предшествовавшая каждой новой попытке неудовлетворенность Платона всеми предыдущими попытками носила явно топологический характер: он чувствовал, что разрыв, который возникает между его миром идей и миром вещей, не покрывается в очередной раз введенной процедурой души, которая (душа) по идее должна посредничать между субстанциально разнородными мирами. А раз этот разрыв не исчезал в результате нескончаемых онтологических маневров, значит его идеал мира как Единого оставался процедурно неудовлетворенным. Как это видно, самый доступный для себя выход из положения он видел в геометрической модернизации модели души, которая способна была топологически вписаться в идею Единого. (А его "эманационную" теорию вообще можно воспринимать как прообраз вертикальных междуметрических связей.)

Ученик и главный критик Платона, Аристотель, не обладал математической интуицией своего учителя, и поэтому не утруждал себя топологическими поисками неразрывности мира.

Аристотелевская идея единства в лучшем случае сводилась к единству множественного, то есть, корпускулярного. Эта идея хорошо геометрически сочеталась с дуализмом материи и формы, который в силу своей абсолютной интеллектуальной доступности имел неоспоримый онтологический успех на протяжении последних 25-ти столетий, не растерял его окончательно и сейчас (скорее всего,и не растеряет никогда, потому что онтологическая система Аристотеля дает нам хорошее математическое приближение, и сейчас еще способное справляться с огромными количествами вопросов). Аристотель по стилистике своего мышления был систематизатором, а потому он стремился к максимальной простоте и ясности даже там, где они, возможно, и не очень-то были возможны.

Стремление к мгновенно доступным простоте и ясности не может быть неблагодарным стремлением, потому что даже там, где оно вступает в конфликт с какими-то проблемами, оно мгновенно освобождает нас от них, отрезая их от нас с той же простотой, с которой Колумб заставил стоять яйцо, и тем самым в известной степени облегчая нам жизнь. Простота и ясность, в жертву которым приносятся кажущиеся до поры до времени второстепенными детали-аномалии непременное условие в большей или меньшей степени устойчивых состояний знания, или, что то же самое - теоретических систем.

Тотально систематическое мышление Аристотеля оказалось хорошим интеллектуальным обеспечением его тоталитарной же установки по отношению к доступности знания. Аристотеля никак нельзя назвать эзотериком. Во всем, в том числе и в вопросе доступности знания Аристотель был ярко выраженным демократом. (Даже тогда, когда в "Метафизике" он производит систематическое расслоение знания по типам, он делает это в молчаливом предположении, что какое-либо переходное сопротивление между слоями отсутствует и возможности каждого по отношению к любому из них геометрически не ограничены.)

Аристотель был первым, кто не только произвел систематическое расслоение знания, но и первым, кто демаркировал зоны влияния его типов. В своем сочинении "Физика", например, он создал приблизительный канон, что в системе всяческого знания должно считать физикой. А так как мышление Аристотеля было обусловлено стремлением к удобному для жизни упрощению, то и физический канон, созданный Стагиритом, оказался упрощенным, то есть, рационально корпускулярным.

Известно, что отчаянные попытки Платона непротиворечиво геометризовать мир в конечном счете оказались путаными и размазанными. Поэтому именно подкупающий своей процедурной простотой отказ Аристотеля от бесплодных для того времени поисков топологически связной модели мира стал организующим началом европейского рационализма на целую эпоху.

Субстанциальный дуализм перипатетического образца стал, в сущности, манифестом корпускулярного мышления, в то время как так и не решивший содержащихся в нем геометрических проблем идеализм Платона сохранял для грядущего употребления идею континуумального мира (так кто-то однажды предложил научиться замораживать человека, чтобы иметь возможность неизлечимо больного сохранить до того времени, когда его болезнь cмогут лечить). В этом смысле Платона, даже к душе предъявлявшего скорее геометрические требования, чем какие-либо другие, можно было считать последователем культуры античного интуитивного геометризма, берущего начало по крайней мере у Гомера и Гесиода (да, собственно, и во всей мифологической традиции).

Аристотель как приверженец идеи мгновенной ясности стоял вне традиции геометрического мышления, поэтому и физика у него получилась агеометрической - единственной, какой она и могла быть, чтобы быть сколько нибудь годной для ежедневного ремесленного использования. Последнее обстоятельство не изменилось и во времена Ньютона. Но Ньютон, кроме того, что был физиком, был еще и математиком, и ему, одному из создателей дифференциального исчисления, идея непрерывности не была чужой. Это может показаться парадоксальным, но Ньютон, чьими руками корпускулярная физика была доведена до триумфального состояния, не всегда уютно чувствовал себя в ее рамках. Вот что он писал в письме к Бентли: "Мне кажется до такой степени абсурдным положение, при котором одно тело может действовать на другое на расстоянии через вакуум, без посредства чего-то другого, что я не верю, чтобы кто-нибудь, в достаточной степени способный мыслить философски, мог поверить в это".

То есть, уже Ньютону было видно, что рациональные основания современного ему физического мышления и мышления "философского" не всегда совпадают, и более того, не совпадают в части фундаментальных свойств мира. Первым, кто догадался, как этот разрыв возможно устранить, был почти современник Ньютона, Боскович. Его идея сводилась, в сущности, не менее, как к программе тотальной геометризации пространства физических событий. Но, как это и должно было быть, он как уж совершенно запредельный маргинал фактически не был услышан - разве только Ницше, прочитавший спустя столетие после Босковича его труд, испытал потрясение. По свидетельству Ницше, "Боскович учил, что надо отречься от веры в последнее, что осталось "непоколебимого" от земли, от веры в "вещество", в "материю", в остаток земного, в комочек, в атом. Это был величайший триумф над чувствами из всех, достигнутых доселе на земле."

Только в начале 20-го века мир стал с удивлением и очень дозированно принимать ту реальную геометрическую форму, в которую могла бы быть помещена идея Босковича - форму, предложенную Риманом, Риччи и Леви-Чивитой. В сущности, демонстрация неограниченных возможностей этой формы создала прецедент - получило хоть и крайне ограниченное, но признание то старое платоническое предположение, что форма, то есть, идея, то есть, геометрия, возможно, обладает единственными и ничем не оспариваемыми правами на организацию мира. Может быть, это сильно облегчило жизнь Гейзенбергу, в начале века представляшему новое поколение физиков и от лица последнего ставшему одним из инициаторов квантовомеханического формализма как средства борьбы с трудностями нового понимания мира.

На стиль мышления Гейзенберга вообще значительное влияние оказало довольно раннее знакомство с Платоном, и мало того, что с Платоном, а с самым, пожалуй, пифагорействующим его диалогом "Тимей" - знакомство, явившееся результатом пересечения многих обстоятельств, которые принято называть случайными, - как и все интересное в этом мире, появляющееся как результат такого пересечения (даже отрезанную комсомолкой голову профессора Берлиоза, в сущности, можно отнести к такому канону интересного). В "Тимее" геометрическое мышление Платона выражено с самой страшной силой воздействия, и не удивительно, что Гейзенберг, находившийся в момент знакомства с "Тимеем" в самом восприимчивом по отношению к идеям, 18-летнем возрасте, унаследовал от него образы геометрического мышления.

Можно сказать, что через Гейзенберга Платон имел самое прямое отношение к созданию квантовомеханического формализма и, соответственно, нового образа мира. Как признают гейзенберговское и все последующие поколения физиков, физика образов Платона гораздо ближе стоит к современной физике, чем физика понятий Аристотеля.

Любое мышление так или иначе можно разложить по образующим его образам - давно уже забытые или просто не замечаемые нами, они, тем не менее, принимают участие в каждом нашем решении и, по сути дела, поступке. (В самом деле, должно же мышление даже как нечто сравнительно самостоятельное быть чем-то привязано к миру!)