Чтение онлайн

В истории того, как континуумальное мышление внедрялось в наш общий мир, четко прослеживаются три основных площадки, три этажа этого постепенно и настойчиво возводимого здания, на которых расположились три основных его образа (по крайней мере - пока три).

I площадка - идея децентризма - она берет начало даже не с децентрической шопенгауэровской парадигмы представления или нового взгляда на мир Моне или Ибсена, а, пожалуй, еще с кончины французского абсолютизма и рекламных заморочек вроде равенства, братства et cetera (которые в конкретном контексте момента, конечно, должны были переводиться как децентрическая идея свободной конкуренции, уже сделавшая к моменту своего слоганового лица Англию и Голландию, и бесшумно уже изрядно потрудившаяся над Францией).

II площадка - брауэровская идея конструктивизма, как-то неожиданно смело наложившая ограничения на все, на что можно было их наложить.

Эйнштейновская находка насчет ограниченной скорости всего, что движется, была

первым конкретным и при этом авторитетным вкладом в строительство этого этажа нового мышления, после нее гейзенбенгеровское ограничение на определенность и геделевское - на глубину всякой дедукции проскочили уже легче.

И, наконец, III площадка идея геометризации реальности. С тех пор, как Лобачевский, Риман, Клиффорд, Риччи и Леви-Чивита стали воплощать эту идею,

неизменно обнаруживается следующая железная закономерность: каждый новый слоевой прорыв в онтологию мира был связан в первую очередь с очередным приливом смелости на предмет геометризации окружающей нас реальности. При всех очевидных успехах этого образа нового мышления он все же кажется нам диким и применимым к чему-нибудь только все же академически безобидному и далекому то нашей повседневной жизни. Все, что скрывают в себе образы, организующие наше мышление, в конечном счете выражается в тех вещах, которые мы производим, то есть, в том, что для нас ценно. Вообще, вещи, которые нас окружают или вдруг начинают окружать, с определенностью перископа, вдруг появившегося на водной глади и сообщающего нам о субмарине, спрятанной под водой, сообщают нам о состоянии геометрии нашего мышления.

Когда Эрстед, Ампер и Фарадей к середине 19-го века открыли среду, которая внесла первые ограничения в возможности старого, корпускулярного мышления, а значит, открыли и витальную мотивацию для нового, континуумального мышления, они кроме того открыли и базу для электротехнических ремесел, что со временем, но, кажется, довольно уверенно изменили вещевую картину мира. Наш жизненный мир заполнили новые витальные обстоятельства, на которые смело можно смотреть как на плоды нового мышления: электростанции, электролампочки, телеграф, телефон, электродвигатели, радио, и т.д. Помимо всего прочего они изменили геометрию нашей коммуникативной среды, создав метрику совершенно новых связей.

С тех пор, как возникли вещи, они полномочно представляют наше мышление. Поэтому ничто лучше и нагляднее не свидетельствует о слоевых изменениях, произошедших в нашем мышлении, как новые слои вещей. Рынок вещей, каждый день выставляемых на продажу - телевизоров, беллетристики, видеокассет, истребителей, напитков, станков, телефонного секса, труб большого диаметра, золота, процессоров, минеральных удобрений, высоких технологий, полотен, кинолент, программного продукта, и т.д.
– если и не выражает всех связей, создаваемых с помощью этого вещевого потока, то во всяком случае индексирует текущую геометрию жизненного мира интегрально. Потому что только те вещи сегодня имеют ценность, а значит, цену, а значит, право выставляться на продажу, которые хоть как-то участвуют в связях, определяющих геометрию сегодняшнего жизненного мира. Они так же представляют эту слабоосязаемую геометрию, как рукопись, по замечанию Пушкина, представляет неосязаемое вдохновение (рукопись хорошо осязается, а потому может быть предметом спроса и торга).

В конечном счете, спрос на вещь указывает на степень коллективизации того способа мышления, который ее произвел. Что касается нового, континуумального способа рационально относиться к миру, то уже около полутора веков распространяются среди нас вещи, в той или иной мере его представляющие, потому что их физику корпускулярная форма описать, или по крайней мере описать во всей необходимой для нас полноте, не способна. Эти вещи давно уже изменили наш мир, что бесследно для него, понятно, пройти не могло.

Жизненный мир: метрические переходы

В силу того, что каждая вещь, произведенная жизненным миром, представляет определенную геометрию мышления, а мышление в квантовой геометрии континуумального мира распределяется по уровням, коллективизация новой вещевой картины мира по своей геометрической форме означает переход на новый метрический уровень реальности и при этом должна непременно сопровождаться пакетом соответствующих стандартных обстоятельств.

Обстоятельства эти, как уже говорилось, - это каноническая схема выделения энергии при перестройке геометрии связей, образующих метрическую картину мира. Выше описывалась универсальная геометрическая схема метрического перехода между космологическими слоями континуумального Универсума. В силу универсальности этой схемы ей ровным счетом ничто не мешает работать и в пространстве жизненого мира - там, где такой переход геометрически эквивалентен переходу от одной интегральной рациональности к другой, или (что, как мы выяснили, практически совпадает) от одной вещевой картины мира к другой.

Выше говорилось, что континуумальный Универсум по сути дела представляет собой гигантский, глобальный маятник с непрекращающимися колебаниями квантовых метрических изменений, распространяющихся от своих нижних метрических слоев к верхним, а затем обратно, в ходе каждого цикла образующего новый верхний, или актуальный слой реальности, или метрический слой (подслой). То есть, при этом этот маятник работает как квантовый генератор новых миров реальности, в котором энергия накачки и излучения появляется и исчезает как результат перестройки интегральной геометрии связей.

При этом вопрос о начальном импульсе изменений в верхних метрических слоях, открывающем связи для образования новых слоев, не существует с самого начала, потому что разговор идет о непрекращающихся колебаниях геометрической сетки Универсума. Цикл, состоящий из разогрева, метрического взрыва и адиабатического охлаждения макросистемы становится просто-напросто протокольным условием поведения мира при взгляде на него как на континуумальный мир.

Соединяя открывшиеся обстоятельства квантового поведения мира с наблюдениями об изменениях в вещевой картине мира (с учетом того, что, например, идеи Ибсена и Ван Гога доступны для нашего наблюдения через их соответственно рукописи и полотна - то есть, вещи, представляющие геометрические сдвиги в эстетическом пространстве второй половины 19-го века), мы вынуждены сделать вывод, что уже около полутора веков мы находимся в зоне метрического перехода со всеми вытекающими из этого факта обстоятельствами. Как мы выяснили, переход начинается с разогрева.

Приблизительно с начала 19-го века становятся вещественными довольно-таки, в общем-то, непонятные с точки зрения линейного течения событий изменения в эстетических привязанностях европейского человека. Вещественность эту смело можно отсчитывать с того момента, как европейский человек начал тратить свои деньги на книжки Шопенгауэра после по крайней мере двух с половиной тысячелетий геометрии аристотелизма, определявшей наши вкусы и мышление.

Что стало причиной этого, кажется, малозначительного, и (что гораздо важнее) при этом малопонятного товарного сдвига? Почему коллективизации подвергся тот товар, который, если исходить из событий всего-навсего 20-30-летней давности, товаром коллективного спроса быть никак не обещал? Не так уж трудно понять товарный взрыв в отношении новорожденных лампочки Эдисона или телефона - они чертовски удобны, и этого достаточно. Но как понять изменение потребительского интереса к вещам, которые не доставляют прямых и неоспоримых удобств - ответить на это вряд ли способна наша традиционная логика без помощи еще чего-то, чего ей явно не хватает.

Канонический мольеровский врач не стал бы долго думать, как выйти из положения, его универсальный ответ, сводящийся к "потому что так устроен человек" (кстати, ответ ко всему прочему - вполне и аристотелевский) даже и сейчас довольно часто принимается в качестве платежного средства. Правда, сегодняшний интеллектуал скорее всего сослался бы на исторически закономерную смену традиций или рациональностей, причем последователь Хабермаса, возможно, произвел бы вероятно небесполезное разбиение рациональностей на рациональности когнитивно-инструментальные и коммуникативные, но чем, в сущности, этот ответ лучше, чем стандартный ответ мольеровского врача, если он так и не показывает, откуда все-таки берутся эти смены и изменения?