Чтение онлайн

— Вы выглядите довольным, Сайлас, — заметил Рамос, когда я протянул ему через стол чистый лист.

— Я в своей стихии. Это работа, для которой я был создан. Все остальное — лишь развлечение.

— Вы существуете только для того, чтобы спасать людей. — Он медленно, одобрительно кивнул мне. — Это более благородное призвание, чем мое собственное.

Суматоха на палубе, согласованные призывы и крики возвестили о поднятии якоря «Деметры». Я почувствовал постепенное изменение движения корабля по мере того, как ветер усиливал давление на ту часть парусов, которая оставалась расправленной, и мы рассекали покрытую льдами волну, а не поднимались и опускались на ней. Падающий солнечный свет — каким бы низким и бледным он ни был — медленно перемещался по моей каюте, когда корабль направил свой нос в залив. Поскольку моя каюта находилась ближе к корме по левому борту, я не мог видеть ничего из того, куда мы направлялись, а только более отдаленные северные оконечности утеса. Сидя за своим письменным столом и делая предварительную запись в медицинском журнале — сообщая о наших намерениях и своей готовности, — я заметил, что в течение следующих нескольких минут вид скалы почти не изменился. Но затем совершенно неожиданно он стал ощутимо ближе, и плавность хода корабля подсказала мне, что мы уже находимся в необратимых тисках набегающего прилива.

Я отложил ручку, внимательно прислушиваясь. Корабль постоянно скрипел и стонал, но я уже привык к этим бессмысленным жалобам и натренировал свой слух улавливать посторонние звуки: шаги, оклики — отдельные акценты и голоса — и сложную симфонию щелкающих, торопливых и шуршащих звуков, которые сопровождали некоторые существенные изменения в расположении парусины и канатов корабля.

Я не мог предложить полезного описания какой-либо части процесса, но мог сказать, что шумы вписывались в знакомую схему, которую я начал узнавать, и свидетельствовали о том, что выполняемая работа, хотя и требовала больших усилий, шла упорядоченно. Я совершенно отчетливо слышал Мергатройда и других старших офицеров, и хотя в их приказах и запросах чувствовалась серьезность, в их высказываниях не было ни намека на панику или беспокойство. Время от времени Ван Вут вставлял какое-нибудь замечание, но капитан держался как человек, который полностью доверяет своим подчиненным и предпочитает наблюдать, а не направлять их. Вскоре я также услышал периодические звуки промеров, когда один из мужчин измерял глубину воды под нами.

Теперь утес был достаточно близко, чтобы я мог гораздо лучше оценить его высоту и то, как сильно он возвышался над самой высокой мачтой «Деметры». Внезапно меня поразили размеры и масса утеса и то, насколько незначительной была наша маленькая тюрьма из дерева и парусов. При отвратительном изменении перспективы казалось, что наш корабль — нечто неподвижное, чуть ли не центр Вселенной, а утес — неумолимо движущаяся поверхность, надвигающийся щит из нестареющего камня, о который мы вот-вот разобьемся вдребезги, превратившись в несколько мокрых, рваных и окровавленных человеческих осколков.

— Ждать здесь вам бесполезно, Сайлас, — сказал Рамос. — Вы зеленеете у меня на глазах. Поднимайтесь наверх и будьте уверены, что я буду здесь, когда вы вернетесь.

— Если есть травмы, — с благодарностью рассуждал я, — возможно, будет лучше, если я буду ближе к их источнику, чтобы иметь возможность оказать максимально быструю помощь.

— Это кажется очень разумным, — ответил Рамос.

К тому времени, как я добрался до квартердека, прилив отнес нас на расстояние двухсот футов от бухты. Теперь шла спешная уборка парусов, требовавшая множества рук как на палубе, так и на продуваемой ветром высоте. «Деметре» требовалась какая-то часть парусины, чтобы вписаться в поток прилива, но теперь началась гонка за тем, чтобы превратить корабль в скелет из мачт и поперечных рей. Мергатройд и его люди теперь перекликались с большей настойчивостью, и даже капитан произносил междометия чаще. Но по-прежнему не было ощущения, что назревает какой-то кризис. Команда была обучена быстро управляться с парусами при перемене погоды, и все, что теперь от них требовалось, — сделать это при несколько более мягких обстоятельствах.

Ван Вут стоял у штурвала, и теперь его действия становились все более резкими и быстрыми, поскольку он стремился направить «Деметру» в самую глубокую часть пролива между двумя противоположными выступами утеса. Промеры продолжались, и хотя я уловил не все из них, общее впечатление было таково, что глубина воды уменьшалась, но не настолько сильно, чтобы вызывать тревогу.

Теперь нас отделяло от входа в бухту не более ста футов. Хотя солнце все еще стояло высоко, его лучи не достигали нас напрямую. Корабль вошел в тень утеса, а сама бухта находилась под неправильным углом, чтобы пропускать солнечный свет. Тень пробрала меня до костей зловещим холодом, и по мере приближения к утесам воздух становился тяжелым и влажным, как будто он лежал на палубе, как погребальный саван. Внезапно голоса стали тише, а крики — реже.

Расстояние до скалы сейчас было намного меньше длины корабля. Промеры прекратились: теперь в них не было смысла, учитывая скорость нашего продвижения. Стены вздымались к северу и югу: черные и блестящие на нижних склонах, более светлые и поросшие мхом у нависающих вершин. Горизонтальные борозды на скалах наводили на мысль о книгах, нагроможденных друг на друга, о библиотеке, опрокинутой на бок, так что тома, прижатые ближе всего к земле, начали гнить и разлагаться под давлением тех, что были сверху. Однако я не чувствовал себя угнетенным. Скорее, у меня кружилась голова от осознания того, что этот переход закончится почти так же быстро, как и начался. Мы двигались с огромной скоростью, и это пугало, но мы очень быстро справимся с потоком. Я взглянул на Ван Вута и увидел в нем сосредоточенность, но не ужас.

— Крушение! — крикнул Мергатройд, указывая влево.

Я проследил за его взглядом циклопа и не увидел ничего, кроме воды, утеса и тени. Но мои глаза были не так хорошо натренированы или остры, как единственный оставшийся глаз лейтенанта. Он увидел то, что было не к месту, и через несколько долгих мгновений я тоже увидел это, прижатое к сумраку утеса, как раздавленное насекомое, и почти неотличимое от цвета и темноты скал. Это действительно был корабль. От него мало что осталось: только разбитый остов, так крепко прижатый к скалам, что он был неподвижен, не чувствительный ни к движению воды, ни к ветру. Обрубки его мачт торчали над корпусом, уменьшившись до четверти или пятой части от своей обычной длины, и поверх этих деревянных остовов виднелся замшелый саван из рухнувших парусов и такелажа. Я смотрел и смотрел, желая, чтобы корабль снова растворился в тени и стал просто видимым призраком. Но это ни к чему не обязывало.

Мергатройд поднес к глазу подзорную трубу и посмотрел на остов. Он молча изучал его, затем опустил прибор.

Твердо держась на ногах, несмотря на наклон палубы, он направился обратно к капитану Ван Вуту.

— Вам следовало бы прочитать название судна, капитан.

— Оно не выглядит таким прочным, как «Деметра».

— Сомневаюсь, что оно было таким. Но вам все равно стоит взглянуть на его название. — Мергатройд, испытывая пределы своего ранга, почти силой поднес подзорную трубу к глазам капитана.

Ван Вут изучал это явление так же молча, как и его лейтенант. Я мог только догадываться об объекте их внимания. На мой взгляд, обломки были цвета старого ботинка и однообразны по своей серости. Однако что-то в передней части корабля привлекло внимание капитана: какое-то темное пятно на прогнившем, истерзанном непогодой дереве носа.

Капитан опустил подзорную трубу. Он повернулся к человеку, который спонсировал наше путешествие.

— Мастер Топольский, не могли бы вы прокомментировать?

— Я не говорил, что им это удалось!

— И вы не говорили, что «Европа» потерпела крушение. — Голос капитана был тихим и, казалось, беззлобным, и это было хуже всего. — Вы заставили нас поверить, что эти люди не попали в беду.

— Я никогда не утверждал, что знаю о судьбе «Европы'!

— Вы хотите сказать, что не знали о том, что она потерпела крушение? Что она встретила свой конец в том же заливе, куда мы сейчас направляемся?

— Как вы могли не знать, мастер? — задал риторический вопрос Мергатройд. Что-то в нем сломалось: какая-то сдержанность, которая сдерживалась в течение нескольких недель. В его незаклеенном глазу вспыхнула дикая ярость, еще более заметная из-за его асимметрии. — Не раскрывая этого, он нарушил букву и дух нашего соглашения, капитан. Теперь все аннулируется! Пока Рамос нездоров, я настоятельно рекомендую запереть мастера Топольского в его каюте и обращаться с ним как с заключенным! Что касается остальных его людей, они все должны быть виновны! Каждый из них держал эту ложь при себе! Посадите их всех под стражу и позвольте судам оспаривать наш контракт!

— Что с выжившими? — спросил капитан.

— Я… не могу строить догадки, — взорвался Топольский. — Я не думал, что мы увидим это крушение. Я думал, что это надолго скроется под волнами, а не будет нацарапано на скале, как надпись на стене! Если бы этого не было видно, я не был обязан упоминать об этом!

— Сколько выжило? — настаивал Ван Вут. Затем, обращаясь ко мне: — Теперь мы понимаем, Сайлас, почему экипаж «Европы» до сих пор не разбогател на этом открытии. Они были слишком заняты тем, что тонули.