Чтение онлайн

Она покачала головой: разочарование, раздражение, какой-то еще более глубокий оттенок отчаяния, который я пока не мог классифицировать?

Мы собрались на палубе формальной группой.

На переднем плане капитан Ван Вут и мастер Топольский (последний ни с чем иным не смирился бы), а затем во втором ряду члены экспедиционного отряда: Дюпен, герр Брукер, графиня Косайл и коронель Рамос. Я был принят на службу в то же время, что и остальные члены отряда, но меня нельзя было считать его частью, и поэтому я присоединился к Мергатройду и другим старшим офицерам в третьем ряду, за которым четвертым рядом выстроились Мортлок и другие уважаемые мичманы, чтобы просто дополнить картину.

Я задавался вопросом, кому Топольский собирался поручить управление камерой, но об этом уже позаботились. Брукер оснастил камеру остроумным часовым механизмом, который автоматически открывал и закрывал затвор.

— Мы в Штутгарте умные, да? — спросил Брукер, наклоняясь ко мне так, что я почувствовал его дыхание на своей шее. — Вы, мужчины в Англии, шныряете, как мыши, но у нас есть часовой механизм, который выполняет наши приказы!

Я повернулся, чтобы обратиться к странному, похожему на сову мужчине, его странная копна черных волос сейчас была полностью обнажена, когда он держал шляпу в руках.

— Я уверен, что штутгартцев можно поздравить с их трудолюбием, — ответил я. — Но действительно ли мы хотим, чтобы миром управлял часовой механизм?

Если отбросить в сторону иностранные инновации, то работа оказалась такой же скучной, как и ожидалось. Меня фотографировали и раньше — подобные достижения достигли даже запада страны, — но одно дело оставаться неподвижным и невыразительным на суше. На палубе, даже если она двигалась так мягко, как наша, тело сопротивлялось такой неподвижности. Нам было трудно сохранять равновесие, оставаясь неподвижными, и вскоре движение берега начало вызывать у меня сильную тошноту, вдобавок к затяжной морской болезни, которая никогда полностью меня не покидала. Топольский настоял на том, чтобы экспонировать шесть фотопластинок, чтобы усилить это испытание. Необходимость сохранять абсолютную неподвижность оказалась непосильной для Дюпена, который внезапно потерял сознание и рухнул на плечи капитана Ван Вута, подхватившего мальчика, прежде чем тот успел получить какое-либо повреждение. Ошеломленный Дюпен, спотыкаясь, добрался до ящика и сел, испытывая легкое головокружение.

— Вам следует лучше следить за собой, — сказал я ему, приподнимая его веки, в то время как он продолжал сидеть. — Вы довели себя до изнеможения, Раймон. К тому же у вас жар.

— Эта карта всегда была у меня в каюте.

— Я в этом не сомневаюсь. Как любезно объяснил капитан, я видел другую карту. Это вас удовлетворяет?

— Кажется, я почти у цели, — сказал он тихим, как у сомнамбулы, голосом.

— Почти где?

Дюпен порылся в кармане пиджака и достал влажный на вид комок мятой бумаги, синей от чернил. — Я почти на месте. Почти вижу это. — Он прижал кончики пальцев к листу бумаги, заставляя его раскрыться на одних сгибах и плотнее прилегать к другим. — Это просто сложенный лист бумаги. Я его не разрезал и ничего такого не делал.

— Вам нужно отдохнуть.

— Вы этого не видите, но это возможно. Это сфера, видите? — Он зажал бумагу между двумя концами, отчего она раздулась, как при неудачной попытке сделать бумажный фонарь. — Это сфера. Я думаю, что это всегда была сфера, а потом что-то пошло не так. Такова топология.

Я посмотрел на землю, проносящуюся мимо нас по обе стороны от «Деметры». — Топография?

— Нет. Топология. Поверхности и объемы. Преобразования. Гомотопические преобразования. Вы видите это, доктор?

— Что вижу? — мягко спросил я.

— Как это вывернуть наизнанку? Есть способ. Я почти вижу это.

Я видел, что он был глубоко встревожен, охваченный лихорадкой размышлений, возможно, столь же реальных, как и жар крови, который согревал его лоб. — Я не думаю, что вам нужно тратить на это свое время. Вы не можете вывернуть сферу наизнанку.

Он посмотрел на меня с внезапным удивлением, как будто я только что сообщил ему, что его любимого щенка застрелили. — Нет!

Топольский неторопливо подошел ко мне, держа в руке что-то блестящее. Я не успел среагировать, как он ловко сунул это под нос Дюпену. Дюпен громко чихнул и чуть не свалился на спину с ящика. Я схватил юношу за шиворот одной рукой, а другой выхватил маленький пузырек у Топольского. От ярости я чуть не раздавил его. Мне достаточно было поднести его на расстояние фута от своего носа, чтобы почувствовать его ужасную остроту, перебивающую даже масла, которыми Топольский намазывал свою бороду и волосы.

— Он мой пациент, казацкий ублюдок, — сказал я.

— И он мой сотрудник, — сказал Топольский. — Как и вы, Коуд. — Он свирепо посмотрел на меня, взял свой пузырек, затем опустил взгляд на что-то на палубе. Это была бумажная конструкция Дюпена, выпавшая у него из рук, когда он начал чихать. Какая-то особенность удара привела к тому, что бумажные петли отреагировали совершенно особым образом, заставив предмет переходить из одного влажного состояния в другое. Теперь он приобрел довольно странную форму, меньше походя на сферу или фонарь и больше напоминая нечто среднее между морским винтом (вроде того, что приводил в движение «Деметру») и изогнутым осьминогом с короткими конечностями.

Или, возможно, пауком с толстыми конечностями.

Топольский наступил ногой на предмет, превратив его в месиво из папье-маше с синими пятнами.

— Казацкий ублюдок или нет, — тихо сказал он, — но экспедиция по-прежнему принадлежит мне.

Дюпен все еще зажимал нос и чихал, из его покрасневших глаз текли слезы.

«Деметра» продолжала огибать мыс.

Шли минуты, но человеческие голоса почти не нарушали приглушенного пыхтения судового двигателя под палубой. Все взгляды были прикованы к уходящей вдаль береговой линии. Пляжа как такового не было, только серая полоса битого, испещренного льдинками камня между водой и началом склона холма. Мы ведь уже достаточно далеко обогнули мыс, чтобы что-нибудь увидеть?

И затем совершенно неожиданно это произошло. Не было никакого предупреждения: ни намека на посторонние работы или нарушение почвы. Из-за самой низкой части мыса показалась крутая, вздымающаяся ввысь серая стена такой идеальной гладкости и правильности, что я сразу же отогнал все мысли о том, что вижу какой-то природный объект.

Возникла еще одна стена, расположенная под углом к первой, а затем и третья. Постепенно я понял, что мы видим ряд расположенных на извилистых дорожках выступающих бастионов разной высоты и ширины, похожих на свернутые щупальца толстого мускулистого осьминога. С нашей высоты было практически невозможно составить целостное представление о том, как эти элементы были расположены и взаимосвязаны. Их было много, некоторые заканчивались башенками, другие, казалось, изгибались, возвращаясь к основной массе камня. Однако меня поразило странное впечатление: если бы упорядоченное, прямолинейное, геометрически осмысленное укрепление было нанесено на какой-нибудь материал, такой как густой, пенистый кофе, а затем жидкость перемешалась, растягивая и деформируя это укрепление вдоль осей вращения, то получившаяся форма могла бы отчасти напоминать зрелище, которое мы видели перед собой.

По мере продвижения мы видели все больше и больше частей объекта, расширяя обзор как по вертикали, так и по горизонтали. Стены поднимались все выше и выше, напоминая террасы, вырубленные в отвесном склоне холма. У меня не было надежного ощущения расстояния, и ничто другое в этой сцене не давало мне возможности оценить высоту стены. Ни человек, ни дерево, ни дом, какими бы несовершенными ни были эти критерии. Но моя интуиция, от которой мурашки пробегали по коже, была уверена в одном.

Внутренние стены были слишком высокими.

— Дюпен, пожалуйста, прикиньте высоту, — попросил Топольский.

Дюпен, у которого все еще слезились глаза и который, как мне показалось, был на волосок от того, чтобы снова упасть в обморок, вернулся к своей роли картографа и геодезиста. Вместо бинокулярного телескопа он теперь использовал еще более сложное устройство, собранное из гравированных секторов, тонких балансиров и линз, похожих на драгоценные камни.

— Семьсот пятьдесят, — сообщил он.

Но это был не вердикт о высоте внутренних стен, а всего лишь промежуточный отчет.