Чтение онлайн

После Второй Мировой войны к нам хлынул разнообразный поток немцев, чтобы искать спасения в Чили, где им так сочувствовали, что наше правительство не объединялось с Союзниками до самого последнего, когда уже было невозможно сохранять нейтралитет. Во время войны чилийская партия нацистов щеголяла в коричневой униформе, при флагах со свастикой и с руками вверх. Моя бабушка бегала за ними, кидаясь помидорами. Эта дама была исключением, потому что в Чили живёт настолько антисемитский народ, что слово «еврей» считалось ругательством. У меня есть друзья, которым полоскали рот водой с мылом, если они осмеливались его произносить. Чтобы к ним обратиться, говорили «израильтянки» или «иудеи» и почти всегда шёпотом. До сих пор существует таинственная Колония Дигнидад, полностью закрытое нацистское поселение, как если бы они были независимой нацией, которую не удалось уничтожить ни одному правительству, потому как полагали, что она рассчитывает на тайную защиту Вооружённых Сил. Во времена диктатуры (1973—1989 гг.) здесь располагался центр пыток, используемый спецслужбами. В действительности их начальник оказался беглецом от правосудия, обвинённым в насилии над малолетними и других правонарушениях. И всё же крестьяне из округи сочувствовали предполагаемым нацистам — ведь они содержали отличный госпиталь, оказывающий услуги населению. При входе в колонию есть немецкий ресторан, в котором предлагают лучшие местные кондитерские изделия. В заведении работают странные светловолосые мужчины — все сплошь с нервными тиками и глазами ящерицы, людям они отвечают односложно. Лично я не проверяла, мне об этом рассказывали.

(((В XIX веке сюда массой хлынули англичане, взяв под контроль морской и железнодорожный транспорт и также импорт и экспорт товаров. В нашей стране есть их потомки в третьем или четвёртом поколении, никогда не жившие в Великобритании, но считавшие её своим домом, которые непомерно гордились тем, что говорили по-испански с акцентом и узнавали новости из устаревших газет, поступающих к нам с большим опозданием. Мой дед, сотрудничая со многими компаниями, разводившими овец в Патагонии для английской текстильной промышленности, рассказывал, что никогда не подписывал контракта; хватало сказанного слова и рукопожатия. Англичане — «гринго», так мы обычно называем всех светловолосых, чей родной язык — английский — создали здесь школы, клубы, и научили нас кое-каким скучнейшим играм, включая бридж.

Мы, чилийцы, любим немцев за сосиски, пиво и прусский шлем, а ещё за гусиную походку, которую переняли наши военные для парадов; на самом деле мы скорее подражаем англичанам. Мы настолько ими восхищаемся, что считаем себя англичанами Латинской Америки, как и принимаем англичан за чилийцев Европы. В нелепой Фолклендской войне (1982 г.) вместо поддержки своих соседей аргентинцев мы встали на сторону британцев, благодаря чему их премьер-министр Маргарет Тэтчер близко подружилась со зловещим генералом Пиночетом.))) Латинская Америка никогда не простит нам подобной оплошности. Несомненно, у нас есть какие-то общие вещи с детьми светловолосого Туманного Альбиона: индивидуализм, хорошие манеры, понятие «честной игры», классовость, бережливость и плохие зубы. (Английская бережливость, разумеется, не касается королевской власти, которая такой же английский дух, как пустыня Мохаве для Лас-Вегаса.) Нас очаровывает эксцентричность, которой англичане обычно хвастаются, но нам не дано ей подражать, потому что мы слишком боимся быть смешными; напротив, мы старательно прививаем себе их явный самоконтроль. Говорю — явный, потому что в определённых обстоятельствах, как например футбольный матч, англичане и чилийцы одинаково сходят с ума и способны расчленить соперников. Точно так же, несмотря на славу уравновешенных, и те, и другие временами становятся зверски жестокими. Совершённые англичанами злодеяния на протяжении истории компенсируются учинёнными чилийцами и едва имеют под собой весомый повод и безнаказанность. Наша история усеяна примерами дикости. Не зря девиз нашей родины — «правом или силой» — фраза, которая всегда мне казалась особенно глупой. За девять месяцев революции 1891 года умерло больше чилийцев, чем за четыре года войны Перу с Боливией (1879—1883), многих расстреляли в спину или замучили, других бросили в море с привязанными к щиколоткам камнями. Метод заставить исчезнуть идеологических врагов, который повсеместно применяли различные латиноамериканские диктатуры в 70-е и 80-е годы ХХ века, в Чили имели место быть уже как век. Это не означает, что на всём континенте наша демократия была самой прочной и древней.

Мы гордились работоспособностью наших учреждений, наших неподкупных «полицейских», серьёзностью судей и тем, что ни один президент не разбогател при власти; наоборот, часто покидал дворец «Ла Монеда» беднее, нежели когда приступал к работе. С 1973 года мы больше не хвастаемся подобными вещами.

Помимо англичан, немцев, арабов, евреев, испанцев и итальянцев, к нашим берегам прибывают иммигранты из Центральной Европы, учёные, изобретатели, академики и какие-то истинные гении. Всех без исключения мы называем «югославами».

После Гражданской войны в Испании, удирая от разгрома, к нам прибыли беженцы. В 1939 году поэт Пабло Неруда по заданию чилийского правительства зафрахтовал судно «Виннипег», которое отчалило из Марселя, увозя интеллектуалов, писателей, артистов, врачей, инженеров и мастеров-ремесленников. Состоятельные семьи из Сантьяго приехали в Вальпараисо встречать «Виннипег» и были гостеприимны к путешественникам. Мой дедушка был среди них; за его столом всегда находили место для друзей-испанцев, которые часто заходили неожиданно. Тогда я ещё не родилась, хотя и росла, слушая рассказы о гражданской войне и песни, усеянные ругательствами увлечённых анархистов и республиканцев. Колониальную дремоту страны эти люди основательно встряхнули своими идеями, искусством и ремёслами, страданиями и страстями, своей экстравагантностью. Среди беженцев оказался каталонец, друг нашей семьи, который однажды отвёл меня взглянуть на линотип. Это был нервный и худощавый молодой человек с профилем яростной птицы, который не ел зелень, считая её пищей ослов, и жил с навязчивой идеей вернуться в Испанию после смерти Франко, не подозревая о том, что мужчина проживёт ещё лет сорок. Он был типографом по призванию и пах смесью чеснока и чернил. С дальнего угла стола я видела, как он ел без аппетита и разглагольствовал против Франко, монархии и священников, и притом никогда не смотрел в мою сторону, потому что одинаково ненавидел и детей, и собак. На удивление, однажды зимним днём каталонец объявил, что отведёт меня на прогулку, затем завернулся в длинный шарф, и мы молча пошли. Мы добрались до серого здания, пересекли металлическую дверь и двинулись по коридору, где громоздились огромные рулоны бумаги. Его стены сотрясал оглушительный шум. Тогда я увидела, как он преобразился, шаг стал лёгким, засверкали глаза, и он улыбнулся. Впервые он ко мне прикоснулся. Взяв за руку, он провёл меня перед изумительной машиной, разновидностью чёрного паровоза, со всеми механизмами на виду, выпотрошенной и ужасающей. Он коснулся её штырей, и с грохотом войны западали матрицы, образуя строчки текста.

— Чёртов немец-часовщик, эмигрировавший в Соединённые Штаты, придумал это чудо в 1884 году, — закричал он мне в ухо. — Это называется линотип. Перед тем как составить текст, строчки укладывали вручную, буква за буквой.

— Почему, чёрт побери? — спросила я тоже криком.

— Потому что двенадцать лет назад мой отец придумал такую же машину, и она работала во внутреннем дворе, и на это всем было до лампы, — ответил он.

Типограф никогда не вернулся в Испанию, он остался управлять словесным аппаратом, женился, у него внезапно появились дети, он перешёл на растительную пищу и приютил несколько поколений уличных собак. Воспоминание о линотипе и любовь к запаху чернил и бумаги остались со мной навсегда.

В обществе, в котором я родилась, ещё с сороковых годов существовали непреодолимые границы между социальными классами. Эти границы, уже более размытые, есть и теперь; они вечные, как великая Китайская стена. Раньше было невозможно подняться по социальной лестнице, по которой чаще спускались вниз, и для этого порой было достаточно переехать в другой район или неудачно жениться, под чем подразумевались не злодей или бессердечная женщина, а представитель низшего социального класса. Деньги почти ничего не стоили. Как никто не переходил в класс ниже, беднея, так никто и не попадал в высший класс, накопив или заработав, в чём убедились арабы и евреи — разбогатев до максимума, их всё равно не принимали в исключительные круги «порядочных людей». Так назывались находящиеся на вершине социальной пирамиды (это воспринимается как должное, полагаю, что все остальные — «сброд»).

Иностранцы слабо понимают, каким образом работает наша шокирующая классовая система, потому что все средства массовой информации относятся к ним дружелюбно и любезно. Худшим эпитетом в адрес военных, пришедших к власти в семидесятые годы, было «гнилые бунтари». Мои тёти считали, что быть пиночетистом — самый китч. Так они говорили, придерживаясь классизма, а не стремясь покритиковать диктатуру, с которой были полностью согласны. В наши дни мало кто осмелится говорить на людях слово «гнилой», поскольку оно звучит крайне оскорбительно, хотя у большинства оно вертится на языке. Наше общество как слоёный пирог, в котором каждый человек занимает своё место в своём социальном классе, обусловленными фактом его рождения. Люди представлялись — а в высшем классе так и есть до сих пор — двумя фамилиями, чтобы утвердить свои личность и происхождение. У нас, чилийцев, намётанный глаз, и, к какому классу принадлежит человек, мы определяем по физическим данным, цвету кожи, манерности и особенно по тому, как он говорит. В других странах акцент меняется от места к месту, в Чили он различный в зависимости от социального слоя. Обычно мы сразу же догадываемся и о подклассе; подклассов у нас примерно тридцать, согласно разным уровням пошлости, карьеризма, китча, недавно приобретённых серебряных изделий и т. д. Например, принадлежность человека к тому или иному слою узнаётся по курорту, где он проводит лето.

Процесс автоматической классификации, которым занимаются чилийцы при знакомстве, называется «распределение» и приравнивается к собакам, когда они нюхают друг у друга под хвостом. С 1973 года, года военного переворота, который изменил многое в стране, понятие «распределение» несколько усложнилось. Теперь ещё приходится догадываться, настроен ли говорящий «за» или «против» диктатуры. На самом деле очень немногие её поддерживают, но в любом случае лучше выяснить политическую позицию каждого, перед тем как высказать жёсткое мнение. Подобное происходит среди чилийцев, которые живут за границей, и там риторический вопрос — всего один: когда покинешь страну. Если это было до 1973 года, значит, человек от «правых» и бежал от социализма Сальвадора Альенде; если случалось между 1973 и 1978 годами — это явно политический беженец. А вот после этой даты, возможно, и «экономический эмигрант» — к ним относят тех, кто уезжает за границу в поисках работы. И всё же, самое сложное — это определить положение людей, остающихся в Чили, частично от того, что они не привыкли высказывать своё мнение.

Смотрящие в море сирены

Вернувшегося соотечественника никто не спрашивает, ни где был, ни что видел; посещающего нашу страну иностранца мы сразу информируем о том, что наши женщины самые красивые в мире, наш флаг победил в загадочном международном конкурсе, и у нас идеальный климат. Посудите сами: флаг такой же, как у Техаса, а наиболее отличительная черта нашего климата такова: пока стоит засуха на севере, люди на юге точно страдают от наводнения. И когда я говорю о наводнении, то имею в виду библейский потоп, который приводит к появлению множества мёртвых, тысяч пострадавших и разрушенной экономике. Они нужны для того, чтобы разбудить взаимопомощь, которая при нормальных обстоятельствах обычно стопорится. Нам, чилийцам, нравится режим чрезвычайной ситуации. В Сантьяго температура хуже, чем в Мадриде, летом мы умираем от жары, а зимой — от холода, но ни у кого нет кондиционера или приличного отопления, потому что нам его не оплатить, и вдобавок мы вынуждены признать, что наш климат не так хорош, как говорят. Когда воздух становится чересчур приятным, это явный знак, мол, сейчас затрясёт. У нас насчитывается более шестисот вулканов, и в некоторых всё ещё тёплая лава с прошлых извержений. У других наших вулканов — поэтические имена на языке мапуче: Пирепилан, снежный демон, Петроуе, место туманов. (((Время от времени спящие гиганты, не просыпаясь, сотрясаются, протяжно ревя. Тогда кажется, что вот-вот наступит конец света. Специалисты по землетрясениям говорят, что рано или поздно страна Чили исчезнет, скрытая под лавой либо унесённая на дно моря бурной волной, которые обычно бушуют в Тихом океане. Я надеюсь, что факт всё же не обескуражит потенциальных туристов, потому что реализация подобного прямо во время их посещения нашей страны маловероятна.

Женскую красоту мы, пожалуй, рассмотрим отдельно. Это волнующий комплимент на национальном уровне. Правда в том, что за границей я никогда не слышала, насколько, оказывается, эффектны чилийки, как это утверждают мои любезные соотечественницы. Они не лучше венесуэлок, выигрывающих все международные конкурсы красоты, или бразильянок, хвалящихся на пляжах своими мулатскими формами — и это лишь парочка наших соперниц. Согласно популярной мифологии, с незапамятных времён моряки бежали с кораблей, соблазнённые длинноволосыми русалками, которые из моря тщательно осматривают наши пляжи. Грандиозная лесть наших мужчин настолько многообещающая, что ради неё мы, женщины, с лёгкостью простим им многие вещи. Как мужчинам в чём-то отказать, если мы для них прекрасные создания? Раз в этом есть доля правды, то притяжение, пожалуй, некая смесь силы и кокетства, и перед ней способны устоять немногие мужчины, о чём они сами говорят, хотя в моём случае не всё прямо так и есть. Мои друзья считают, что любовная игра взглядов, недомолвок, полного раскрепощения и последующего сдерживания — после этих штучек они неизменно влюбляются. Я полагаю, всё это придумали не в Чили, а позаимствовали в Андалусии.)))