Чтение онлайн

Сгущённое молоко, шарманки и цыганки

Моя семья из Сантьяго, но это не объясняет всех моих травм, под солнцем есть города гораздо хуже. Там я выросла, но теперь едва узнаю родные места и теряюсь на улицах. Столицу основали солдаты мечами и лопатами в классическом стиле старых испанских городов: в центре — оружейная площадь, от которой отходят параллельные и перпендикулярные улицы. От этого осталось едва ли воспоминание. Словно безумный осьминог, Сантьяго расползается, простирая свои беспокойные щупальца по всем направлениям. Сегодня его населяют пять с половиной миллионов человек — они выживают в нашем городе, стараясь это делать как можно лучше. Это был бы красивый город, потому что он чистый и изобилует парками, если сверху не висела бы бурая шляпа загрязняющих веществ, которая зимой убивает младенцев в колыбелях, стариков в приютах и птиц в воздухе. Жители Сантьяго привыкли ежедневно сверяться с информацией о смоге точно так же, как ведут учёт рынка ценных бумаг и результатов футбольных матчей. В дни, когда данные слишком завышены, движение автотранспорта ограничивается согласно лицензионным номерам, дети не занимаются спортом в школах, а остальные граждане стараются практически не дышать. Первый дождь в году смывает атмосферную грязь и падает на город, точно кислота. Стоит пойти без зонта, вы почувствуете, будто вам капают в глаза лимонный сок; вы не волнуйтесь, от этого до сих пор ещё никто не ослеп. Не все дни такие, иногда уже на рассвете бывает ясно, и легко оценить волшебное зрелище заснеженных гор.

Есть, например, Каракас или Мехико — города, в которых богатые и бедные живут смешанно, но в Сантьяго чёткие границы. Разрыв между особняками богатых на горных склонах с охраной в дверях и четырьмя гаражами, и хижинами пролетарской бедноты, в которых живут скученно по пятнадцать человек в двух комнатах без ванны, — колоссальный. Когда я еду в Сантьяго, моё внимание всегда привлекает то, что часть города — чёрно-белая, а другая — красочная. В центре и среди рабочего люда всё кажется серым, деревьев здесь крайне мало, да и те чахлые, стены кривые, люди усталые. Даже бродящие среди мусорных баков собаки — блохастые дворняжки неопределённого цвета. Средний класс живёт в окружении пышных деревьев в скромных, но добротных домах. В кварталах богачей видна лишь растительность: особняки спрятаны за неприступными стенами, никто не ходит по улицам, а мастиффов отвязывают по ночам, чтобы охранять собственность.

В столице длинное, сухое и жаркое лето. В эти месяцы город покрывает желтоватая пыльца; солнце плавит асфальт и сказывается на настроении жителей Сантьяго, поэтому у кого есть возможность, стараются этого избежать. Когда я была девочкой, семья выезжала на пляж на пару месяцев — настоящее путешествие на автомобиле моего дедушки, нагруженного всевозможными тюками на решётке сверху и тремя укаченными малышами в салоне. (((Тогда дороги были плохие, отчего мы буксовали на автомобиле по горной местности то вверх, то вниз. По пути приходилось часто менять одну или две шины, отчего мы то снимали весь багаж, то заново клали вещи в машину. На коленях у деда лежал пистолет, которым раньше пользовались на дуэлях, поскольку он считал, что бандиты, как правило, поджидают на горном откосе Куракави с подходящим названием Склеп. Если бы они существовали на самом деле, думаю, что речь шла о каких-то бродягах, убежавших бы прочь при первом выстреле в воздух. На всякий случай мы миновали склон, молясь, — самый верный метод против нападений, тем более что зловещих бандитов мы не видели.

На сегодня не существует ничего подобного. До курортов отдыхающие легко добираются менее чем за два часа по живописным маршрутам. До недавнего времени плохими были только те дороги, которые вели на летние курорты состоятельных людей, боровшихся за сохранение собственных эксклюзивных пляжей. Людей охватил ужас, как только они увидели, что по выходным на автобусах приезжает всякий сброд со своими темнокожими детьми, арбузами, жареными цыплятами и радио, из которого льётся популярная музыка. Вот причина худшего состояния грунтовой дороги. Как сказал сенатор от правых: «Демократичная демократия нам ни к чему». Это изменилось. По стране проходит длинная артерия — Панамериканское шоссе — и оно соединяется с Австралийским шоссе, вливаясь в разветвлённую сеть асфальтированных безопасных дорог. На них уже не прячутся партизаны, ищущие кого-нибудь похитить, или банды наркоторговцев, защищающих свою территорию, — нет и коррумпированной полиции в жажде получить взятку, как то мы видим в других латиноамериканских странах, несомненно, гораздо более интересных, чем наша. Вас ограбят в центре города с большей вероятностью, чем на пустынной просёлочной дороге.)))

Стоит чуть выехать из Сантьяго, как пейзаж становится сельским: пастбища, окружённые тополями, холмами и виноградниками. Посещающему я советую здесь задержаться, чтобы купить фрукты и зелень в торговых точках вдоль шоссе или немного отклониться и заехать в деревеньки в поисках дома, где полощется белая тряпка, — там предложат свежеиспечённый хлеб, мёд и яйца цвета золота.

По всему побережью есть пляжи, живописные деревни и бухты с сетями и лодками, где встречаются сказочные сокровища нашей кухни. Во-первых, морской угорь, король моря, в жакете из блестящей чешуи; затем сибас с сочным белым мясом в сопровождении стайки из сотни других рыб, более скромных, но таких же вкусных. Прямо за ними следует большой выбор морепродуктов: крабы, устрицы, моллюски, гребешки, морские ушки, креветки, морские ежи и многие другие. Некоторые из них столь подозрительного вида, что ни один иностранец не осмеливается их попробовать, как, например, морской ёж или усоногий рак, — йод и соль, натуральная морская сущность. Настолько хороша наша рыба, что вовсе не обязательно знать рецепт, чтобы её приготовить. Кладём нарезанный лук на глиняную панель или в посуду фирмы Pyrex. На лук выкладываем свежеобработанную рыбу, сбрызнутую лимонным соком, добавляем несколько ложечек сливочного масла, солим, перчим. Затем помещаем в разогретую печь до готовности мяса, но так, чтобы оно не стало сухим. Подаём с хорошо охлаждённым нашим белым вином и наслаждаемся рыбой в обществе лучших друзей.

Каждый год в декабре мы с дедом отправляемся купить индейку к Рождеству, которую крестьяне вырастили к рождественским каникулам. Я будто вижу своего старика, волокущего хромую ногу, спеша на пастбище, чтобы поохотиться на местных птиц. Ему стоило рассчитать переход, чтобы преодолеть его. Чуть позже дед прижимался к земле, цеплялся за неё до тех пор, пока кто-то старался связать верёвкой птичьи лапы. Затем он давал чаевые крестьянину, чтобы он забил индейку подальше от глаз детей, которые иначе отказались бы её пробовать в тушёном виде. Оказывается, нелегко свернуть шею созданию, с которым уже установились личностные отношения, в чём мы убедились в тот раз, когда дед привёл козу, чтобы откормить её во внутреннем дворе и зажарить на свой день рождения. Коза умерла от старости. Вдобавок, животное оказалось не самкой, а самцом. Едва у него выросли рога, как, желая предать, он на нас бросился.

У Сантьяго моего детства, с его душой деревни, были замашки на большой город. Всё было известно. Кто-то не пришёл на воскресное богослужение? Новость разносилась быстро, и уже до среды священник звонил в дверь грешника, чтобы выяснить причину. Мужчины ходили напомаженные гелем для волос, накрахмаленные и тщеславные; женщины — с булавками в шляпе и в лайковых перчатках; элегантность была необходимым условием для того, чтобы выйти в центр или в кино, которое до сих пор называлось «биографичным». В немногих домах был холодильник — в этом смысле дом моего дедушки считался современным — и ежедневно к нам приходил горбун, чтобы чинить нужные для холодильника блоки со льдом и крупной солью. В нашем холодильнике, прослужившим сорок лет вообще без починки, был шумный мотор от подводной лодки, который время от времени сотрясал дом своими приступами кашля. Кухарка доставала метлой трупы котят, убитых электрическим током, которые туда забивались, ища тёплое место. По сути, это был хороший профилактический метод, потому что на крыше рождались дюжины котят, и если бы холодильник не бил их электрическим током, они бы захватили нас полностью.

В нашем доме, как в любой чилийской семье, были животные. Собаки приобретались по-разному: переходили по наследству, их преподносили как подарок. Животных находили то здесь, то там искалеченными, но ещё живыми, или те просто следовали за ребёнком прямо от школы, а потом уже не было способа от них избавиться. Так было всегда и, надеюсь, что уже не изменится. Я не знаю ни одного нормального чилийца, который бы покупал собаку; единственные, кто так поступает, — фанаты Кеннел Клуб, но на самом деле никто не воспринимает их всерьёз. Большинство наших местных собак зовут Черныш, хотя они и другого цвета, а котов обобщённо называют Мисифу или Чучо. Тем не менее, в нашей семье питомцы получили традиционные библейские имена: Баррабaс, Саломея, Каин за исключением собаки сомнительного происхождения. Её звали Корья, потому что она появилась, когда началась эпидемия кори. В городах и деревнях моей страны бегают своры собак без хозяина, которые составляют не стаи голодающих и брошенных, как им подобные в других частях мира, а формируют организованные сообщества. Эти смирные, немного сонные, животные довольны своим социальным положением. Как-то я прочла исследование, автор которого утверждает, что если все существующие породы собак смешать в свободном порядке, то через несколько поколений появится единственный тип. Это будет сильное и хитрое животное, среднего размера — шерсть короткая и жёсткая, идеальная морда и своенравный хвост, иными словами, обычная чилийская дворняжка. Полагаю, мы до этого ещё дойдём. И также, когда все расы людей сплачиваются в одну, в результате получаются низкорослые люди неопределённого цвета. Как мы, чилийцы, — гибкие, устойчивые, смирившиеся с перипетиями жизни.

В те времена хлеб подвозили дважды в день в булочную на углу, откуда его завёрнутым в белую тряпку приносили домой. Запах хлеба только что из печи и ещё тёплого — пожалуй, самое стойкое воспоминание из детства. Молоко исключительно в виде пенистых сливок продавалось в розлив. Висящий на шее лошади колокольчик и наполнявший улицу аромат стойла объявляли о прибытии повозки молочника. Служащие выстраивались в очередь со своей тарой и покупали чашкой, которой молочник отмерял продукт, погружая свою волосатую руку до самого дна больших бидонов, вечно облепленных мухами. Иногда мы покупали на несколько литров больше, чтобы сделать бланманже — мягкое мороженое, — которое месяцами хранилось в холодном полумраке подвала дома, где держали и вино, разлитое по бутылкам. Начинали разводить костёр во внутреннем дворе на дровах и угле. Вверху на штативе висел обыденный чугунный горшок, куда кидали ингредиенты в пропорции одна чашка сахара на четыре чашки молока, для запаха добавляли две щепотки ванили и цедру лимона, и терпеливо кипятили часами, время от времени перемешивая содержимое огроменной деревянной ложкой. Мы, дети, смотрели издалека, ожидая окончания процесса и охлаждения мягкого мороженого, чтобы поскрести горшок. Нам не разрешали подходить ближе, и каждый раз только повторяли печальную историю сладкоежки, который упал прямо в горшок и, как нам объясняли, «растворился в кипящей сладости так, что даже не нашли его костей». Разлив пастеризованное молоко по бутылкам, домохозяйки надевали выходные платья и фотографировались рядом с выкрашенным в белый цвет грузовиком, которым заменили поломанную повозку, как в голливудских фильмах. Сегодня в продаже есть не только жирное молоко, обезжиренное и ароматизированное, но покупают и готовое бланманже; поскольку его уже никто не делает дома.

Летом по скромному кварталу проходили ребята с корзинками черники и мешками айвы, чтобы приготовить сладости. Появлялся и мускулистый Гервасио Лонкимай, который растягивал металлические пружины раскладушек и стирал шерсть из матрасов — маета, которая длилась три-четыре дня, потому что шерсть сохла на солнце, а затем непременно её расчёсывали вручную перед тем, как опять засунуть внутрь. О Гервасио Лонкимае шептались так, что будто его арестовывали за то, что он перерезал горло сопернику, — слух, наделивший его ореолом непререкаемого престижа. Служанки предлагали ему лимонад — утолить жажду, и полотенце — вытереть пот.

Шарманщик, всегда один и тот же, оббегал улицы до тех пор, пока мой дядя не купил у него инструмент. Он сам вместе с жалким попугаем выходил, играя лёгкую музыку и раздавая листочки на удачу, к ужасу моего деда и остальных членов семьи. Понимаю, что мой дядя таким способом стремился соблазнить двоюродную сестру, но план не принёс ожидаемого результата. Девушка быстро вышла замуж и уехала куда подальше. В конце концов дядя кому-то подарил музыкальный инструмент, а попугая оставил у себя. Птица оказалась вспыльчивой и, кому стоило отвлечься и приблизиться, того сильно клевала в палец, но моему деду попугай был рад, поскольку дед ругался как пират. Устрашающий попугай прожил с ним двадцать лет, и кто знает, сколько ещё жил до него. Это был пернатый Мафусаил. По кварталу проходили и цыганки, обманывая простаков путанным кастильским языком и глазами, перед которыми невозможно было устоять и которые видели весь мир. Они ходили вечно по двое или по трое, с полдюжиной замызганных малышей, висящих на юбках. Цыганки наводили на нас ужас. Поговаривали, мол, они воровали маленьких детей, запирали их в клетки, чтобы малыши выросли уродцами, которых затем как диковинку продавали в цирки. Они напускали сглаз, если им не подавали милостыню. Им приписывали волшебную силу: цыганки заставляли исчезать драгоценности, не притрагиваясь к ним, и напускать на людей вшей, бородавки, облысение. От цыганского влияния портились зубы. Так было во всём, но мы охотно подставляли ладони прочитать нашу судьбу. Мне всегда говорили одно и то же: усатый брюнет увезёт меня далеко. Поскольку я не помню ни одного возлюбленного с такой внешностью, полагаю, это относилось к моему отчиму, у которого как раз были тюленьи усы и который возил меня по многим странам в своих дипломатических поездках.