Чтение онлайн

Стиль Шпенглера — это вершина политической ботаники, ко­торая еще более радикально, чем у Эрнста Юнгера, приводит взгляд исследователя растений в некое садомазохистское единство со взгля­дом политика, историка и стратега:

.. .Культуры, живые существа наивысшего ранга, вырастают в возвышен­ной бесцельности, подобно цветам в поле... <...>

Но что есть политика? — Искусство возможного; это — старые слова, и ими сказано почти все... Великий государственный муж — это садовник народа.

Политик такого рода, как Наполеон, это «человек реального дела» (Tatsachenmensch) par excellence.

Человек реального дела никогда не подвержен опасности проводить по­литику, продиктованную чувствами или заданной себе наперед программой. Он не верит в высокие слова. У него на устах постоянно вопрос Пилата о истине: прирожденный государственный муж стоит по ту сторону истинного и ложного.

Подобными же красками, смягченными либеральными, инди­видуалистическими, психологизированными тонами, рисовал свою картину героя и наиболее известный в годы Веймарской республики

биограф Наполеона Эмиль Людвиг. Его книга была самой читаемой в свое десятилетие*. Она представляет собой сложенный в настоя­щее время героический эпос о «человеке реального дела» современ­ной эпохи, которого окрылял «героический кинизм». Следуя внут­реннему побуждению, он сжег свою жизненную силу в фейерверке военных походов и политических акций; гениальный, трезво-мыслящий, полный фантазии, совершенный позитивист, страстно жаждущий власти, поддающийся влиянию, исполненный мужества и способный к холодному расчету, полный «продуктивного без­рассудства» прирожденного игрока и творца — он тот, чьим при­званием было проявить во всей полноте «аморальную способность действовать».

.. .Счастье жизни этого человека исчерпывалось делами — он не наслаж­дался ничем, кроме удачно осуществленного дела.

Только «новая деловитость» послевоенной эры дала историкам и биографам способность видеть проявления наполеоновского ци­низма — способность видеть его трезвый и расчетливый ум, посто­янно нацеленный на достижение успеха,— ум, нечестолюбивое често­любие которого теперь, при ретроспективном взгляде, казалось ис­полненным веймарского чувства жизни; в нем видели отражение того, как живут сами,— в самоутверждении, которое, однако, в то же время считалось с обстоятельствами и данностями, отдаваясь в их власть и позволяя нести себя их потоку; субъект, наполовину пове­левающий, наполовину выступающий в роли орудия, служащего воле исторической «судьбы». Именно эти хорошо обрисованные Людви­гом присутствие духа, изобретательность и находчивость, сохраняе­мые в потоке возможного, во власть которого приходится смело от­даваться,— и были тем, что делало наполеоновское Я всецело соот­ветствовавшим современности, что роднило его с настроениями, размышлениями о себе, мечтами и проектами, присущими веймарс­кому чувству жизни: искусное скольжение по волнам сурового духа времени, стратегический взгляд на вещи, циническое «да» всем «не­обходимым жестокостям» политики и не слишком чистых затей. О совсем юном лейтенанте Бонапарте, служившем в гарнизоне на Роне, у Людвига написано:

Его решительной деловитости, его взгляду реалиста, ориентированного только на факты, претили произведения популярнейшего автора тех лет — Руссо; выдержки из труда Руссо о происхождении рода человеческого то и дело прерываются решительно повторяемыми словами: «Во всем этом я не верю ни единому слову...».

Восхитительнейшая параллель удается биографу при изображе­нии знаменитой встречи Наполеона с Гете, когда император, увидев поэта, сказал:

«Voila un homme!»1^ <...> Это было так, будто на воздусях встретились и узнали друг друга два демона... Это был миг в мерном ходе тысячелетий,—

миг, подобный которому описывает только легенда о встрече Диогена с Алек­сандром*.

Но ироническая азартная природа наполеоновского реализма особенно хорошо проявляется во время бедствий, проявляется как способность суровых и твердых Я стойко переносить неудачу своих планов и крушение надежд. В итоге остается только чуждая любых иллюзий живая и подвижная энергия да воля к выживанию. Люд­виг вкладывает в уста Наполеону, спасающемуся бегством из Мос­квы через Польшу,— после того, как его поход в Россию погубил полмиллиона человеческих жизней,— такие слова:

«Это великий политический спектакль! Тот, кто не рискует, не выигрыва­ет. От великого до смешного — один шаг!.. Кто же мог предвидеть пожар Москвы?..» Наполеон стал авантюристом. Он солгал полякам, что у него есть армия, которая на самом деле давно погибла... Между тем он прибегает к спасительным для себя сравнениям из области мировой истории, воспринимает происходящее в данную минуту уже как достояние истории, ссылается на про­видение и четырежды повторяет кинически грандиозное высказывание о вели­ком и смешном, которое упреждает любую критику. Мир и то, что он творил с ним, начинает представляться великому реалисту спектаклем, и таким образом Наполеон, успехи которого идут на спад, постепенно восходит на ступень выше — до иронии.

Психологические зарисовки, подобные этой, показывают, что Эмиль Людвиг поднимается значительно выше брутального реализ­ма Шпенглера. На пике реализма обнаруживается, как суровая вер­ность фактам скатывается в область фикций, к театральности, пре­вращаясь в блеф и иронию. Тем самым Людвиг доходит до слепого пятна в сознании философа истории Шпенглера, который столь гор­дился своей позой твердости и непреклонности, своей прусской и римской этикой, с помощью которой он хотел скрыть, сколько ра­нимости, мягкости и несчастья, сколько сдерживаемых слез и обид было именно в его жизни.

В этом отношении он был прав, рассматривая себя как «конге­ниального» последователя Ницше. Шпенглер оказался в силу этого в объятиях «правых», поскольку то самопознание, которое он обрел в состоянии отчаяния и в слабости, столь сильных у него до огром­ного успеха его книги в 1918 году, он насильственно подавил в себе после достижения этого успеха. «Литератор» Людвиг подметил у «человека реального дела» Наполеона целый ряд черт, которые ук­рылись от взгляда Шпенглера, а именно: элемент аферизма, факто­ры обмана и лицедейства, дипломатической изворотливости и цини­ческого бегства в фальшивую откровенность. У Шпенглера были все основания уделить больше внимания феноменам такого рода. Его способность наблюдать за собой и понимать других, основываясь на этом, отказала в тот момент, когда он начал разыгрывать из себя великого теоретика и друга великих мира сего. Эта фальшь в отно­шении к себе самому наложила отпечаток на его теорию цезаризма.

Будь он чуть более честен по отношению к своей собственной пси­хической структуре, он смог бы немедленно понять, что немцы бы породили как раз не Цезаря, а больного и слезливого лицедея, кото­рый под аплодисменты сбитых с толку масс лучше всего смог бы проделать самоубийственный номер, разыгрывая из себя Цезаря*. В эпоху модерна шанс остаться реалистом может иметь только психолог или драматург. Прогноз Ницше о возникновении и рас­пространении людей лицедействующего типа низводит «серьезные» формы реализма до позитивистски-одномерных мировоззрений того рода, который непосредственно предшествует модерну. Тот, кто не видит театральности реальности, не видит и самой реальности. Во всяком случае, Эмиль Людвиг выходит на ее след, описывая сцену смерти Наполеона на острове Святой Елены.

[Настроение Наполеона] резко колеблется — от пафоса до иронии. Ког­да один из слуг сообщает, что на небе появилась комета, император произно­сит: «Это — знак смерти Цезаря!» Но когда врач говорит, что не видит ниче­го, больной отвечает: «Ничего, обойдется и без кометы».

Мы описываем 1925 год — год выхода в свет книги Людвига. Это был год смерти рейхспрезидента Фридриха Эберта, с именем которого навсегда связан социал-демократический псевдореализм Веймарской республики. Это был год, когда Гинденбург, «победи­тель при Танненберге», был избран преемником Эберта. Остается сомнительным, понимал ли престарелый офицер когда-нибудь вооб­ще, в какое время и среди каких реалий он жил. Это был год, когда коммунисты, выставив своего собственного, абсолютно бесперспек­тивного и чисто символического кандидата (Тельмана), привели на пост президента страдающего старческим слабоумием реакционера Гинденбурга, поскольку лишили своих голосов его весьма перспек­тивного противника, политика центристской ориентации, носившего фамилию Маркер Но они следовали «великой» стратегии, отли­чавшейся чертами гиперреализма,— стратегии, которая помешала им верно понять свою роль в такого рода мелких «поверхностных» феноменах.