Чтение онлайн

Далее Вульфен затрагивает деликатную сторону темы: он про­слеживает ее связь с общественными и политическими феноме­нами. То, как он это делает, создает впечатление, что он видит самое главное, но не хочет прямо говорить об этом. Так, он мимо­ходом упоминает о мошеннической стороне всякой современной рекламы и о «несерьезной» стороне в современном мире бизнеса

вообще, где есть банкроты, которые за три дня до объявления о своем банкротстве одевают жену и дочь «еще разок в бархат и шелка» и транжирят деньги до самого прихода полиции. Вуль-фен даже усматривает в мошенничестве определенный социально-политический протест, потому что аферистами нередко становят­ся дети из бедных семей, которые таким образом воплощают при­сущую каждому человеку мечту — «выйти в люди». Однако автор избегает бросать взгляд на актуальную общественную ситуацию и на недавнее политическое прошлое. Он не только умалчивает об инфляции со всеми ее ментальными последствиями; не только обходит молчанием мошенническую, располагающую к импрови­зациям и полную горячечных «фантазий» атмосферу 1923 года. Автор ничего не говорит и о конкретном политическом примене­нии своей культурной криминалистики. Правда, он указывает на Наполеона, который был азартным игроком и «шутом своего сча­стья», но этот пример был вполне «благопристойным» и «благо­намеренным» для немца того времени, к тому же образ Наполео­на и без того напрашивался, так сказать, «носился в воздухе». Однако кайзера Вильгельма II автор скромно обходит стороной. Такого рода ассоциации — по меньшей мере, на публике — не к лицу бывшему прокурору. Однако само собой разумеется, что исследование этой темы должно указывать и на то, что осталось недоговоренным, коль скоро речь идет о серьезных связях между аферизмом и обществом, лицедейством и политикой. Выражение мечтаний и фантазий в величественных позах со времен Виль­гельма II стало заметным элементом немецкой политики *. В но­ябре 1923 года в мюнхенском путче Гитлера—Людендорфа впер­вые неудачно заявила о себе ассоциация «народных» аферистов. Именно Томас Манн, который, точно чувствуя изменения в политическом климате, выпустил как раз в 1922 году (в раннем варианте) роман о Феликсе Круле — великолепную историю мо­шенника, подверг рассмотрению и политико-символический ас­пект феномена аферизма. Начиная с итальянской новеллы «Ма-рио и чародей» (1930) традиционные «томасманниады» о худож­никах и буржуа, об артистах и шарлатанах, о неоднозначности «представляющей» жизни человека искусства — между почетом лауреата и скитаниями ярмарочного фигляра в «зеленом вагончи­ке» — обретают новое измерение. Его взгляд простирается те­перь и на поле политики, делая современных демагогов, гипноти­зеров и заклинателей масс узнаваемыми братьями-близнецами актеров и художников. Рассказ Томаса Манна — это далее всего проникший зонд литературной диагностики эпохи ^; с его помо­щью исследуются лицедейски-шарлатанские переходные сферы, лежащие на границе между политическим и эстетическим, меж­ду идеологией и актерством, между соблазнением публики и уго-

ловщиной. Позднее Манн даже пишет набросок под провокаци­онным заголовком: «Собрат Гитлер».

Там, где стирается повседневно-онтологическая граница меж­ду игрой и серьезным делом, где ликвидируется безопасная дис­танция между фантазией и действительностью, становится зыбко-неопределенным соотношение между серьезным и блефом. На долю честолюбивых и жадных до внимания общественности ха­рактеров выпадает задача — продемонстрировать это «раскре­пощение» (см. цитату из Зернера, помещенную в качестве эпиг­рафа к главе 2) на публике, перед глазами общественности. Это называется — стремление представляться. Во всем «представи­тельстве» с незапамятных времен присутствует аспект иллюзио­низма, позы и обмана на службе обществу. Тяготеющие к «пред­ставительству» — это актеры на характерных ролях, изобража­ющие солидность, добропорядочность и благопристойность, и лучшие экземпляры из них — поведение Томаса Манна дает ос­нования причислить его к их числу — открыто дают понять, что они при этом актерствуют, представляются.

Там, где брезжит понимание этого, цинизм не может зайти далеко. Манолеску, аферисту века, в конце его недолгой жизни пришла сколь кокетливая, столь и серьезная идея завещать свой, как он, вероятно, полагал, уникальный мозг науке, дабы завер­шить свое представление последним аккордом: он хотел, чтобы его мозг вошел в историю антропологии как уникальный анато­мически-психологический экспонат. Имея в виду именно это, он предложил свою смертную оболочку для анатомических исследо­ваний всемирно известному психологу-криминалисту Ломброзо. Однако ученый муж, репутацию которому завоевали именно «се­рьезные» исследования этой неоднозначной связи гениальности и помешательства, одаренности и преступления, отнюдь не имел честолюбивого желания связывать свою славу со славой этого афериста. Он ответил смертельно больному Манолеску почтовой открыткой: «Оставьте свой череп себе!»

Дополнение:

Тот факт, что сегодня уже не говорят столь много об аферис­тах, доказывает лишь, насколько продвинулась вперед серьез­ность и в этой области. Неученые мошенники былых времен ныне превратились в мошенников-профессионалов. Сегодня привле­кают не скандальные эффекты, а солидные фасады, серьезность. То, что раньше именовалось аферизмом, теперь называется рабо­той знатоков-экспертов. Что тому причиной — «политэкономия образования» или технический прогресс? Без высшего образова­ния сегодня уже не станешь даже мошенником.

Экскурс 6. Политическое самовнушение по методу Кюэ *. Модернизация лжи

Но когда народы ведут борьбу за свое существова­ние на этой планете, тем более когда перед ними вплотную встает судьбоносный вопрос существова­ния или несуществования, все соображения гуман­ности и эстетики отпадают, превращаясь в ничто; ведь все эти соображения не парят в мировом эфире, а происходят из фантазии человека и связаны с ней... ...Но если эти аспекты гуманности и красоты ис­ключены из борьбы, то они не могут и применяться в качестве мерила для пропаганды... Тогда оказы­вались гуманными самые жестокие виды оружия, если они становились условием скорейшей победы, а прекрасными являлись только методы, которые по­могали обеспечить нации достоинство свободы... ...Масса не в состоянии различать, где кончается чужая несправедливость и где начинается ее собствен­ная. Она становится в этом случае неуверенной и недоверчивой...

То, что в основополагающих принципах это, разуме­ется, мыслилось не так, до сознания массы совер­шенно не доходит. Народ в его подавляющем боль­шинстве... склонен вести себя подобно женщине... ...При этом существует не так много различий — только позитивное или негативное, любовь или не­нависть, право или несправедливость, истина или ложь, но никогда — наполовину то, наполовину дру­гое или отчасти то, отчасти другое и т. п.

Адольф Гитлер. Моя борьба. 6-я глава

То, что здесь излагается Гитлером, может быть прочтено как про­грамма утонченной примитивизации сознания. С высокой степенью осознанности ведутся поучения о том, как можно уничтожить в лю­дях познание. А именно: познание требует тонких различений, раз­мышлений, сомнений и осознания неоднозначностей. Все это долж­но быть сведено на нет в интересах борьбы. В роковом 1925 году Гитлер опубликовал в «Mein Kampf» грамматику оглупления; мож­но понимать это как великое деяние непроизвольного Просвещения. Однако он не был понят, а что он не будет понят, Гитлер знал заранее: «То, что этого не поймут наши умники, доказывает только леность их мышления или воображения» (S. 198). Гитлер понял, что у сознания циника есть на одно измерение больше, чем у сознания обычного интеллектуала, образованного или «воображающего о себе». Настроенное на борьбу Я в цинике глядит из-за плеча Я познающе­го и Я мыслящего и сортирует то, что познается на опыте, на годное и негодное, на то, что можно использовать, и на то, что использо­вать нельзя. Оно исходит из того, что вещи следует упрощать. По­этому рецепт Гитлера таков: вначале упростить, а затем повторять бесконечно. Так можно добиться эффекта. Но упростить можно толь-

ко то, что уже ранее понято как нечто двойственное, многообразное, неоднозначное. Таким путем политик может обрести в глазах массы четко очерченный профиль, и ради этого он должен научиться скры­вать, что он сам знает «больше», а внешне отождествлять себя со своими собственными упрощениями. Понятие «актерство» далеко не исчерпывает суть этого приема. Томас Манн весьма четко зафик­сировал это, когда описал не только суть политической соблазни­тельности, подобную той, которая эксплуатируется в варьете, но и подчеркнул к тому же важность суггестивной и гипнотической сто­роны в этом феномене. Однако внушение начинается в самом поли­тике, и первым адресатом внушения становится его собственное со­знание. Вначале оратор, как принято выражаться, должен «сосре­доточиться», то есть сконцентрироваться посредством самовнушения, вступить в сговор с самим собой и слиться воедино с мнимой просто­той и однозначностью своих тезисов. На обыденном языке о феноменах подобного рода принято говорить, что человек сам начинает верить в собственную ложь. Гитлер обладал такой способностью к самовнуше­нию в столь необычайной степени, что он, будучи уверенным в успехе своего предприятия, мог позволить себе разгласить свои рецепты.

Он с полным основанием исходил из того, что человек изощ­ренный превосходит человека просто «интеллигентного». Интелли­гентный человек умеет познавать и продумывать постигнутое на опы­те, тонко дифференцируя его. Человек изощренный умеет снова вышвыривать за борт всякие тонкие различия.

Веймарская республика может пониматься как эпоха всеобщих сумерек рефлексии в той мере, в какой в ее пору во всех сферах жиз­ни развивались такие тактики и теории изощренности и «простоты с двойным дном»; о дадаизме и логическом позитивизме мы уже ми­моходом сказали выше. Дальше следовало бы сказать о представи­телях глубинной психологии — Фрейде, Юнге, Адлере и других. Критика идеологии, социология науки и психотехника открывают дополнительные измерения. Все эти феномены многозначны. Они могут служить для того, чтобы упрощать сложные комплексы, но могут служить и для того, чтобы возвращать тому, что кажется про­стым, его действительную комплексность. Сознание современников становится полем битвы, на котором ведут между собой борьбу сред­ства упрощения и средства усложнения. И те и другие могут ссы­латься на «реализм» — разумеется, на различные типы реализма. В общем, верно будет сказать, что упрощения имеют полемическую природу и соответствуют реализму борьбы. Усложнения имеют, ско­рее, интегрирующую и примиряющую природу, они уверяют в своем терапевтическом реализме или в «способности к обучению»; они, несомненно, могут привести и к путанице, к дезориентации, к пере­груженности сложностями.

Среди терапевтических методов внушения во времена Веймарс­кой республики особенно привлекала к себе внимание техника Кюэ,

о которой тогда велись широкие дискуссии и которая представляла собой очень простой и эффективный инструмент для позитивного влияния на самого себя. Она являет собой превращение гипноза в ослабленной форме в способ самовнушения, и как таковая привлек­ла в те годы чрезвычайное внимание общественности. Библиогра­фия насчитывает только во времена Веймарской республики около семисот научных и популярных публикаций, посвященных технике Кюэ, гипнозу, самогипнозу и внушению. Этот необычайный инте­рес доказывает наличие, я бы сказал, реалистического течения, ко­торое возникло в противоположность то чересчур созерцательному, то чересчур экзальтированному восприятию психоанализа, которое сводилось к довольно удобному «интерпретированию» «символов» и могло упустить из виду действительную динамику сознательного и бессознательного.

В одном месте своей книги Гитлер пытается выступить и в роли антрополога:

Первым шагом, который в высшей степени явно отделял человека от животного, был шаг к изобретательству. Само изобретательство основыва­ется на отыскивании хитростей и уловок, применение которых облегчает борьбу за жизнь с другими существами... (S. 494).

То, что хочет здесь изложить Гитлер,— отнюдь не криминаль­ная антропология, как у Вульфена; та обращает внимание прежде всего на феномен обмана; он же хочет развить антропологию борьбы и по этой причине подчеркивает, что изобретательство возникает ради ведения борьбы; это слово надо понимать в его двояком значе­нии — как изобретение технических новшеств и как изобретение субъективных уловок и хитростей. Практика и фантазия в этом с самого начала едины. Разумеется, Гитлер хотел бы, кроме того, воз­дать хвалу «изобретателю» как выдающемуся, более других стара­ющемуся ради жизни индивиду, обладающему именно аристократи­ческими чертами. «Вождь» имеет в виду теорию элиты. Однако то, что мы можем прочесть буквально, подразумевает: быть элитой — значит принадлежать к числу тех, кто открывает в борьбе за суще­ствование «хитрости и уловки». Аристократ как «изобретатель» хит­ростей. Круг мошенничества стремится замкнуться. Однако Гит­лер устанавливает еще более однозначные связи между полити­кой и самовнушением:

Одно только превосходство в образовании немецких солдат, достигнутое в мирное время, привило всему огромному организму ту внушенную веру в собственное превосходство в таком масштабе, какой не считали возможным даже наши противники...

Именно наш немецкий народ... нуждается в этой силе внушения, кото­рая заключается в доверии к самому себе. Это доверие к самому себе, однако, должно воспитываться у юного соотечественника уже с детства. Все его воспи­тание и образование должно быть ориентировано на то, чтобы дать ему убеж­денность в безусловном превосходстве над другими... (S. 456).