Чтение онлайн

Беньямину удается то, что не могло бы удаться «чистому» тео­ретику борьбы, стратегу или идеологу, проповедующему «твердость». В ходе его медитации достигается частичное расслабление той судо­рожной зажатости субъекта, которое именуется «твердостью». Опь­янение, в котором исчезает Я, признается предпосылкой для комму­никации с космосом; в то же время он выражает предчувствие при­мирения человека с человеком. Однако двусмысленности темы не смог избегнуть и Беньямин. Он заводит речь о пролетарской дис­циплине, которая должна пронизывать общественное тело «до моз­га костей». Все противоречие открывается тут in nuce, как на ладо­ни. Не так-то легко связать упоение сотворением новой жизни и железную дисциплину. Фашизм соединил опьянение и дисциплину, поскольку мобилизовал в своих колоннах упоение властью и опья­нение разрушением. Он подверг «организации» не только интересы крупного капитала, но и немалую часть политической мистики. Игра мысли Беньямина есть попытка противостоять фашистской угрозе, состоящая в том, что он указывает «левым» на необходимость от-

нять у фашизма его идеологическое оружие и его психологический принцип.

Среди тех немногих философов эпохи, которые искали спасе­ние индивидуума не в обретении твердости, не в достижении холод­ности и не в образовании блоков, особым весом обладал Макс Ше-лер. И он тоже оказался великим мастером двойного смысла, «двой­ным агентом» и гражданином, охочим до откровенных признаний подрывного толка. И ему тоже вскружила голову мировая война, подвигнув на отвратительные умственные экзерсисы, для которых было характерно одобрение войны и опьянение «немецким духом»*. Позднее он — одним из немногих — недвусмысленно отмежевался от такой, как выразился Томас Манн по поводу собственных заня­тий, «военной службы за письменным столом». В работе 1921 года «О предательстве радости» Шелер, выражая протест против немец­кого чумного духа «исполнения долга любой ценой», говорит уже далеко не на воинственно-бравом языке. Он, словно заглядывая в будущее, приводит психологические и моральные аргументы для уничтожающей критики позднейшего нацистского эвдемонизма, то есть против той лживой философии «силы через радость», посред­ством которой «народное» ведомство труда обеспечивало свою власть над несчастными душами. Нацисты умели подавать голод как нечто позитивное, мобилизующее, заставляющее несчастных и дезориен­тированных индивидов «чувствовать себя политически ангажиро­ванными», строиться в шеренги и быть сопричастными «великому строительству». Шелер видит, что это ни к чему не приведет. Не­счастные, занимаясь «великим строительством» и вовлекаясь в по­литику, распространяют свое несчастье дальше, заражая им все. «„Только счастливые люди добры и хороши",— совершенно спра­ведливо сказала однажды Мария Эбнер-Эшенбах>Л

Как было показано, к особенностям духа времени Веймарской эпохи принадлежало специфическое ироническое или циническое при­ятие зла и бедствий как значимых и неизбежных аспектов действи­тельности. В этом «да» легко проявляется защитная тенденция: бро­нирование Я для защиты от страданий, «нет» тому, что было бы субъективной истиной, «нет» внутренним ранам, слабости и бес­помощности. Это сразу же видится более ясно, стоит только для контраста поставить рядом значительную работу Шелера, посвящен­ную альгодицее,— «О смысле страдания» (1916). В этом тексте Шелер собирает элементы другой этики и политики; не очерствение как средство против страдания, а расширение сферы того, чему го­ворится «да», и приятие также и нашей собственной боли. Но это возможно только для такой жизни, которая строится на фундаменте религии, для жизни, которая в самых глубинных слоях души чув­ствует себя неразрушимой и защищенной в бытии. Шелер описыва­ет это с помощью слова «блаженство» (Seligkeit). Секрет способно­сти выносить таким образом страдания заключается, следовательно,

не в очерствении и ожесточении Я, не в политических альгодице-ях, построенных на рассуждениях о «блоках», «силе через радость», «стальном фронте», «тесно сомкнутых рядах», «железном Я», «Я, занятом великим строительством», а в забытом было хрис­тианском принципе, о котором вновь напомнил Толстой: в непро­тивлении злу насилием.

Сильная разрядка, снятие напряжения, которое само по себе должно восприниматься как избавление и спасение, разрядка через бесхитростное признание, через простое выражение боли и страдания. Больше никакого античного гордого презрения к собственному страданию — никакого пре­зрения, превозносящего страдание за то, что способность выносить его по­зволяет познать собственную силу... Но и никакой гордыни, заставляю­щей прятаться друг от друга за деланным хладнокровием или за выспрен­ней риторикой страдающего и умирающего «мудреца». Столь долго сдерживавшийся крик страдающего существа снова свободно и горько раз­носится по вселенной. Глубочайшее страдание, чувство того, что Бог слиш­ком далек, Иисус свободно выражает на кресте: «Почему Ты покинул меня?» И никакого больше другого толкования, никаких уклончивых выражений: боль есть боль, зло есть зло, наслаждение есть наслаждение; и позитивное блаженство, а не просто «душевный покой» или «избавление сердца», как у Будды,— вот благо всех благ. И никакого притупления чувств, а смягча­ющее душу выстрадывание страдания в собственном страдании и в состра­дании! (S. 64—65).

Всякая воинствующая субъективность возникает в конечном счете из борьбы, которую ведут Я, пытаясь уклониться от боли, не­избежной для них постольку, поскольку они являются живыми су­ществами. Они занимаются «великим строительством», вооруже­нием, возведением стен, оград и барьеров, проведением границ и самоожесточением, чтобы защитить себя. Однако в них самих не­удержимо продолжается процесс брожения. Тот, кто возводит сте­ны и вооружается, однажды испытает разрушение этих стен и удар чужого оружия.

10. С внутренней тоской по Наполеону.

Политические цинизмы V: тренинг для «людей реального дела»

Мы, немцы, не придем снова к Гете, но придем к Цезарю.

Освальд Шпенглер. Пессимизм?

Для нас эпоха борющихся государств началась с На­полеона и его насильственных мероприятий. Это в его голове впервые зародилась идея военного и в то же время глубоко народного мирового господства... этот век — век гигантских постоянных армий и всеобщей воинской обязанности... Со времени Наполеона сот­ни тысяч, а под конец и миллионы солдат постоянно готовы к выступлению, на рейдах стоят колоссаль­ные флоты, обновляющиеся каждые десять лет. Это — война без войны, война-аукцион по количе­ству вооружений и по боевой готовности, война чисел, скорости, техники... Чем дольше отсрочка разрядки, тем чудовищнее средства, тем нестерпимее напряжение... Великие центры мировых столиц бу­дут по собственному произволению распоряжаться меньшими государствами, их регионами, их эконо­микой и людьми: все это теперь лишь провинция, объект, средство к цели, чья судьба не имеет значе­ния для великого течения событий. В немногие годы мы выучились не обращать внимания на такие вещи, которые перед войной привели бы в оцепе­нение весь мир. Кто сегодня всерьез задумывает­ся о миллионах, погибающих в России? Освальд Шпенглер *

Наполеоновский культ Веймарской республики дает представление о тех извилистых путях и кризисах, которые ожидали представите­лей мелкой буржуазии и получивших буржуазное образование лю­дей того времени при их вступлении в век стратегии. Сегодня это принято называть — зачастую с совершенно неверно поставленным акцентом — «политизацией интеллигенции» или «политизацией масс». На самом деле массы политизировала мировая война. На протяжении нескольких лет она превращала сознания всего конти­нента в сознания фронтовых обозревателей. Под влиянием сводок с театра боевых действий каждый научился смотреть на развитие со­бытий взглядом полководца; у каждого росло и крепло чувство, что он сам, если не станет полководцем, может быть лишь крошечным колесиком в военной машине. На протяжении четырех лет сводки с театра боевых действий бомбардировали общественное сознание. Здесь впервые произошло столь характерное для эпохи модерна гран­диозное и непреодолимое обобществление внимания, а то, что про­будилось в индивидах и группах как «политическое сознание», было

оптикой наблюдателя за катастрофами, вуайериста, получающего извращенное удовольствие от наблюдения за войной.

Так называемая политизация проистекает из интенсивной ми­литаризации и стратегической мобилизации сознаний — и не только на поверхности. Процесс заходит значительно глубже, вплоть до поз тела (осанки, выправки) и форм чувственного восприятия. В 1912 году Вальтер Ратенау охарактеризовал как «воспитание, превращающее в политиков» освоение множеством членов общества, вплоть до «ме­лочных торговцев», мышления, склонного к тактическому маневри­рованию, к оценке ситуации в целом и т. д.* С тех пор прошло со­всем немного времени, и политизация как стратегическое участие в мысленном наблюдении за катастрофами огромных масштабов ста­ла всеобщим сознанием. Тем более оно стало массовой действитель­ностью в веймарском хаосе мировоззрений и партий. В то же время, однако, коллективное сознание обнаружило склонность сопротив­ляться политизации такого рода. Отвращение к политике относи­лось к наиболее сильным психополитическим течениям тех лет. Вы­игрывали от него прежде всего «народные» политические силы, ко­торые именовали себя не столько «партией», сколько «движением».

В той же мере, в какой политическое Я стремится обрести твер­дость и изворотливость, его глаза учатся смотреть на вещи взором полководца и дипломата: окидывать взглядом театр действий, «хладнокровно» считаться с данностями; прикидывать цифры; ла­вировать, пока это необходимо; наносить удар, когда для этого при­ходит время ^. В риторике коммунистов эти формы тонкого расчета выразительно именовались «мыслить, включаясь в связи», и при этом утверждалось, что это — «диалектическое» познание в целом. (Ср. мою критику в «Логическом разделе»). Под «связями» при этом подразумевалось то, что Шпенглер обозначил поразительным словосочетанием «война без войны». В этой холодной романтике великого стратегического взгляда политические лагеря «левых» и «правых» весьма сблизились. Образчики «реально-политического» мышления были усвоены всеми вплоть до человека с улицы; даже в головах тех, кто не имел никакой силы, обосновалось это «команд­ное» мышление, скрытое стремление видеть все взглядом государ­ственного мужа и чувствовать себя полководцем. Главной психополи­тической моделью грядущего десятилетия стала модель «мыслящего по-государственному» колесика в механизме. Тот, кто заражен холод­ным опьянением «мышления, включенного в связи», легче согла­сится стать политическим инструментом для достижения будущего.

Культ Наполеона в Веймарской республике может быть понят именно в этих рамках. Он представляет собой отличительный при­знак фазы внутренней политической колонизации. С ним полити­ческий мазохизм поднимается на новый уровень; маленькое Я учит­ся лихорадочно возбуждаться в резонанс с движениями мысли ве­ликого стратегического ума, который распоряжается им. Та иллюзия,

которую Эрнст Юнгер развил на высоком уровне мастерства в сво­ем эссе,— а именно фокус, заключающийся в том, чтобы быть одно­временно полководцем и солдатом, которым он жертвует, одновре­менно гусеницей и листом,— была повторена на среднем уровне в бесчисленных биографиях, пьесах и статьях, посвященных Наполе­ону (и другим «людям реального дела», таким как Сесиль Роде, Уоррен Гастингс и т. д.). Здесь образованный и «полуобразован­ный» повседневный мазохизм обретает свой язык. Лист обретает в своих мечтах господское Я гусеницы. Общность между жрущим и пожираемым возникает благодаря вчувствованию листа в страдаю­щую душу гусеницы; Наполеона изображают демонически гонимым, страдающим, вынужденным заставлять страдать других. Уже Гете видел в Наполеоне образ Прометея*. В биографиях, изданных в Веймарской республике, этот акцент становится еще более явным. Наполеон пронесся по своему пути, подобно «метеору» (Кирхейс-сен); огонь, в котором он сгорел, осветил тусклые жизненные нуж­ды заурядных индивидов, которые в своих мечтах соединились с «великим человеком».

Для Шпенглера — который в обоих томах «Заката Европы» (1918—1922) упоминает Наполеона I около сорока раз — корсика­нец является ведущей фигурой, определяющей судьбу Европы; его появление на исторической арене обозначает строго определенный момент на биографической кривой западной культуры.

Тем самым наступила эпоха великих войн, в которой мы сегодня пребы­ваем. Это — переход от наполеонизма к цезаризму, общая ступень развития протяженностью, по меньшей мере, два столетия, существование которой мо­жет быть доказано во всех культурах.