Чтение онлайн

Это был голод. Дикий, отчаянный, всепоглощающий голод — проглотить эту боль, эту вину, эту разорвавшую нас пропасть. Чтобы на её месте осталось только это: жар кожи, стук сердца в унисон, вкус его губ.

И он ответил мгновенно, обрушившись на меня с той же безрассудной, животной яростью.

Его руки, только что сдерживавшие мою истерику, впились в меня с новой силой. Он впечатал меня в себя, стирая последнее расстояние между нами.

Мы дышали друг другом, как утопающие — последним глотком воздуха. В этом не было изящества, только грубая необходимость чувствовать. Чувствовать, что мы живы. Что мы здесь. Что несмотря на предательство и обиды между нами… Тепло, вкус губ, огонь — были реальны.

Казалось, это никогда не кончится. Я желала, чтобы это не кончалось.

Но Джаркейн отстранился первым, обхватывая мое лицо ладонями и прожигая меня напряженным взглядом.

— Высшие свидетели, я хотел быть паинькой.

Что?..

Он хрипло усмехнулся, оттягивая большим пальцем уголок моих губ.

— Я не виноват, — в напряженном голосе возник намек на прежнюю театральную шутливость. — Ты сама на меня накинулась.

Внутри меня было выжженное пепелище, которое снова занялось пожаром, но теперь… В груди запузырилась знакомая вздымающаяся волна. Она поднялась к горлу и сорвалась смешком.

Мгновение.

И мы расхохотались.

Его пальцы в моих волосах были неожиданно терпеливыми.

Джаркейн не говорил ни слова. Он действовал с сосредоточенной методичностью жреца, готовящего труп к погребению — к воскрешению, в моем случае: осторожно брал прядь седых волос, распутывал узлы, сплетенные истерикой, смачивал гребень в тазу с водой, пахнущей розовым маслом, и распутывал узлы, сплетённые истерикой. Каждое движение было чётким, лишённым ласки, но и без жестокости. Это был процесс. Реставрация.

Я не двигалась, позволяя ему делать, все, что вздумается.

Благодаря его присутствию внутри выросла хрупкая стена равновесия. Пока мне этого было достаточно.

Когда волосы легли тяжёлой, гладкой волной, он отложил гребень и выпрямился. Его теплые пальцы, исследуя, прошлись по припухлым от слез и поцелуев губ, по покрасневшей коже под глазами и носу, алым пятнам по всему лицу. Он не ласкал меня. А будто оценивал масштаб урона.

Встретив мой взгляд, Джаркейн слегка усмехнулся. Но золотые глаза не смягчились — в них, как в глубоком колодце, клокотала и билась о стенки ярость. Но пальцы, все еще касающиеся моего лица, оставались вопиюще, болезненно нежными.

— Скоро закончим, — сказал он, и это прозвучало не как обещание, а как приговор — кому-то другому.

Я едва заметно кивнула.

Понятия не имела, что ему хотелось закончить. Это было неважно.

Но когда он отшагнул назад, разворачиваясь, чтобы пойти к двери — выйти? оставить меня? — я тут же инстинктивно поднялась вслед за ним. Это был неосознанный жест. Но стыдно мне за него не было.

Почувствовав мое движение, Джаркейн резко обернулся.

Лицо напряглось. На скулах заиграли желваки.

И в клокочущих водах чистого золота промелькнула темная искра обещания. Я увидела её — холодную и отчетливую, как блеск острие кинжала на солнце. Они поплатятся. Все. Все, кто довел меня до такого состояния.

— Я сейчас вернусь.

Я не ответила. Позволила ему скрыться за дверью, чувствуя как дрожь, которую сдерживала его близость, снова пытается прорваться наружу. Но теперь она упиралась в ту самую хрупкую стену. Стену из его обещания.

Вернется.

Мгновения растягивались до часов. Время стало липким и медленным. Отказывалось идти вперед.

Но, наконец, дверь снова распахнулась. Джаркейн показался в проеме, и я с легким выдохом снова опустилась на кровать. Он здесь.

Но он был не один.

Следом за ним боязливо семенили две столичные служанки.

Шурша платьями, горничные подобрались к туалетному столику и расставили румяна, белила, тени, помады. Следом опустился ларец с драгоценностями. Проследив за их действиями, я непонимающе повернулась к Джаркейну.

Он застыл в тени, прислонившись плечом к холодному камню и скрестив руки. Наблюдал. За нарочито небрежной позой читалось напряжение.

Теперь я поняла.

Джаркейн намеревался разыграть спектакль, в котором мне отводилась главная роль. Даже не думая спорить, я молча поднялась и последовала к туалетному столику, позволяя горничным провести необходимый обряд.

Из зеркала на меня смотрела жалкая оболочка прежней Провидицы. Краснота и припухлость кожи контрастировали с белесо-серыми глазами и седыми волосами настолько сильно, что на это почти невозможно было смотреть. Но с каждым движением кисти, с каждым новым мазком отражение исчезало. На его месте проступало знакомое, холодное, безупречное лицо Провидицы.

Едва служанки опустили кисти, как незамедлительно последовал тихий приказ:

— Вон.

Содрогнувшись, они судорожно поклонились и поспешили убраться прочь.

Тишина, воцарившаяся после их ухода, была особой — густой, натянутой. Она наполнилась церемониальной торжественностью, и в этой напряжённой пустоте мне чудились отзвуки ещё не прозвучавших фанфар: призрачный гул труб и мерный, будто бы бивший в такт сердцу, звон колоколов.

Джаркейн оттолкнулся от стены и неспеша приблизился. Открыл ларец с глухим, бархатным щелчком. Дымный агат слабо сверкнул в тусклом свете свечей. Знакомая диадема. Не просто украшение. Орудие скрепления образа.

Взяв ее, он встал за моей спиной. Наши взгляды встретились в зеркале. Его — горящие в полутьме, мои — тусклые и пустые. Медленно, словно венчая невесту на брак с властью, он опустил серебряные шипы диадемы мне на голову. Металл был ледяным, но тяжесть — знакомой и почти успокаивающей.

Ритуал был закончен.

— Ты прекрасна. Идем, — тихо проговорил он.

***

Мы спускались по лестнице рука об руку.

Замок был непривычно тих. Эту гулкую напряженную пустоту нарушали лишь эхо наших шагов по камню и скрип догорающих факелов. Казалось, все монументально здание затаило дыхание, ожидая, что теперь последует за церемонией молчания, длившейся целый день.

Когда последняя ступень осталась позади, я поняла — Джаркейн вел нас в главный зал.

Несмотря на мое полное доверие ему, внутри все равно что-то инстинктивно сжалось. Ведь еще утром я едва выбралась оттуда, подгоняемая чудовищами не прошлого, а настоящего. И теперь мы возвращались.

Я не пыталась вырвать руку, но Джаркейн все равно почувствовал миг этого колебания.

Почувствовал и резко остановился.

Он развернулся ко мне, поймал мой взгляд — и взорвал гнетущую тишину поцелуем. Жестким, властным, намеренно публичным в этом пустом, но полном призрачных взглядов коридоре. Его пальцы впились в мой затылок. И он целовал так, будто хотел стереть саму память об утреннем бегстве.