Едукарь
Шрифт:
Я ехал себе в вагоне и думал о своем и особо ни на кого не смотрел. А когда покосился туда — вперед и влево, — то вдруг понял все. Мужчина держал на сердце руку, не отнимая, словно прилипшую, сведенную. Он сам странно застыл, и лицо смотрелось странным: среднее между задремавшим и — перекошенным от боли.
На него смотрели многие. И — с каждой минутой все больше. Ибо не могли уже отвести глаз, один раз глянув на позу человека и — его лицо, расплывающееся мутным пятном.
Поезд мчал под землей, по длинному перегону, и никак не останавливался.
Весь вагон глядел с двух сторон на этого пассажира, сведенного дугой, инстинктивно не отрывающего руку от сердца.
И все понимали: нужно что-то делать, — но еще не осознавали, с чего начать и — главное — кому начать первому?
И тогда я встретился почти случайно глазами с сидящей неподалеку бабушкой, которая тоже уже давно смотрела туда же, куда и все. И в ответ на мой пронзающий взгляд она сказала — как бы мне, но по сути и всем:
— Ему плохо с сердцем! Очень плохо!
— Свяжусь с машинистом? — предложил я.
Бабушка кивнула. Я тотчас кинулся к кнопке. Вагон оживился — мы подали пример, а только и требовалось хоть какого-нибудь «кристаллика» в уже явно «перенасыщенный раствор»…
— Подождите, у меня есть валидол! — крикнул кто-то.
Моя попытка «позвонить» машинисту сорвалась, валидол тут, пожалуй, и впрямь был важнее и нужнее. Я подбежал к достающему огромную таблетку, взял ее и направился к застывшему. Труднее была задача — вывести его из уже почти обморочного состояния. На меня взирали, словно болеющие зрители на игру и боль ушибов... Кто-то суфлировал мне, что, мол, просто кладите ему в рот.
Ах, сорвалось — губы мужчины ничего толком не могли удержать, маленький белый мячик валидола прыгнул на пол вагона.
Я не знал, что делать дальше, но мне уже кричали с двух сторон сзади: типа поднимайте и — снова, тут уж неважно, главное — откачать! Я подобрал, слегка обтер таблетку и все-таки вложил ее в мужчину, возможно, находящегося уже на краю кромешной бездны падения в кому.
Поезд мчал. Все смотрели на нас, и взгляды я чувствовал спиной. Кто-то встал еще рядом — большой, нависший, черноволосый. Мы теперь двое глядели на невольного «пациента». Последнему становилось лучше, мы все сделали правильно. Валидол подействовал. Стоящий рядом со мной наклонился и попытался привести сердечного в чувство разговором.
От него удалось добиться, что следующая станция — по-любому его, и у всего вагона тоже стало отлегать от сердца. Человек явно был спасен. Он уже даже мог говорить. Затекшая рука медленно, но верно наконец отвелась от груди и мягко упала на воздух.
Мы вдвоем, я и тот темноволосый верзила, напоминающий цыгана, подняли его под мягкие руки и подвели к открывающейся двери. Мы шли по вестибюлю станции. Я спросил, не нужно ли вызвать скорую через мобильник. Но нет, нет, наш ведомый приходил в себя. Он уже порозовел, хотя ноги оставались тяжелыми, ступали осторожно, словно вдумчиво.
Мы терпеливо двигались рядом. Затем свернули по переходу на улицу. Все трое, так уж получилось, не были мелкими, и таким образом невольно перекрыли практически весь проход. Народ сопел сзади, однако невольно все понимал и не роптал, по крайней мере вслух.
Мужчина ступал между нами, опираясь на нас. А тот, похожий на габаритного цыгана, с лохматой угольной шевелюрой и суровым, но не злым лицом, деловито беседовал. Возможно, он был врач. Или фельдшер. Многое в манере и словах давно уже намекало на это.
— Сынок, — доверительно и простодушно поведал ему наш ведомый, — я давно понимал, что сердце надо лечить, жена с дочкой о том же талдычили. Но вот, был у меня день рождения вчера, — и шеф мне стакан водки поднес. Как откажешься?
— Плохой у тебя шеф, — отрезал врач, похожий на цыгана. Манера речи его была такой же, как и весь облик: суровой, корявоватой, твердо и уверенно забивающей слова, без малейшего крика, но — зычно. — Он тебе подарок должен был вручить, а не наливать спиртного!
— Да, сынок, наверное... — кивнул ведомый нами. — Но вот ведь оно как получилось.
— Надо лечиться! Непременно! — наказал таким же голосом темноволосый. — Идти дальше-то сможешь? Говори честно!
Ведомый заверил нас, что теперь точно сможет, приступ в самом деле позади и мы имеем право с чистой совестью его оставить, дальше он сам дойдет.
На улице дул прохладный предвечерний ветерок, свистя на пожарной каланче и летя в направлении зеленого парка.
И ехал я майским днем по эскалатору.
Передо мною стояла девушка. Девушка как девушка, в маечке и джинсах. И все казалось нормальным и ничего особенного не предвещало. Впрочем, может быть, я так подумал потому, что видел ее только со спины? Может, посмотри бы я ей в лицо, меня бы что-то насторожило? Не знаю...
Эскалатор был длинный. Мы катили себе и стояли друг за другом.
Но как только уже показался самый спуск, стоящая впереди... мягко, без единого слова, эдак деловито принялась оседать. Изогнувшись и заваливаясь. Как раз в тот момент, когда следовало бы сойти...
Я подхватил ее тотчас же, не раздумывая, и, опять же не раздумывая, мгновенно спрыгнул с эскалатора, стремительно оттаскивая ее в охапку за собой. Невольно задержанный за мной ярусами в секундном оцепененном «стреме» многолюдный вздох облегченно вырвался наружу.
Я стоял поодаль от спуска с эскалатора и держал качающуюся и обмякшую девицу. Она смотрела невидящими глазами и продолжала оседать. Подошла дама, ехавшая как раз позади меня и потому все успевшая увидеть и понять.
— Да положите ее, все равно же сейчас упадет! — сказала мне женщина. — Осторожнее, давайте мы вам поможем!
Девушку мягко приняли еще несколько пар подоспевших рук.
— Кладите прямо сюда, чего уж!
Мы аккуратно уложили ее на прохладный мрамор. Вокруг стояла уже небольшая толпа. А дама деловито нагнулась:
— Вот так вот надо сделать, — показала она наглядно, как-то мягко и хитро двумя пальцами прижав носик девушки.
Та лежала навзничь, вытянувшись, безмятежно. Бледненькая и тихо дышащая. Как все равно спала. Подбежал дежурный по эскалатору. Он нес прямо свой собственный вытащенный из стеклянной кабины стул. В мире определенно было немало добрых, хороших людей!