Чтение онлайн

— Маша?

— Она самая. Привет... — отчего-то я смутилась.

— Привет... — Сеня замешкался, будто решал какой-то важный для себя вопрос.

— Берем чемодан и едем?

По дороге я пыталась разглядеть Америку из окна Сениной «Хонды» и не увидела почти ничего. Рекламные щиты на английском, пальмы и не по-нашенски гладкое шоссе. Затем шоссе кончилось, и Сеня объявил: «Бруклин».

Бруклин оказался смесью одно — и двухэтажных полукукольных домиков с кирпичными многоэтажками. У одной из них Сеня припарковал «Хонду», посмотрел на меня и спросил:

— Страшно?

— Страшновато, — уточнила я.

— И мне, — признался Сеня. — Даже поджилки трясутся. Ладно, пойдем, нам на шестой этаж.

Дверь открыла невысокая полная дама в очках и с черными кудрями.

— Мама, познакомься. Это Маша, моя невеста, — представил меня Сеня.

— Ах, да я знаю же, что это Маша, неужели ты притащишь с собой еще кого-нибудь? — мама всплеснула руками.

— Маша, это моя мама, Розалия Наумовна.

— Очень приятно.

— Проходи, проходи, деточка. Устала небось с дороги. И проголодалась, конечно. Ничего, я уже и на стол накрыла.

Розалия Наумовна ворковала не переставая, а я даже затылком ощущала внимательный, одновременно и оценивающий, и тревожный взгляд.

После ужина мы смотрели детские фотографии Сени — два толстых альбома. На язык так и просилось: «Андель, чистый андель». Незаметно натикало девять.

— Сенечка, а как вам постелить? Раздельно? Или?.. — поинтересовалась Розалия Наумовна.

— Раздельно! — ответили мы в один голос.

— Вот и славно, — разулыбалась потенциальная свекровь.

Полночи я ворочалась в рефлексиях и в седьмом часу утра подскочила с постели — готовить жениху завтрак. На кухне уже сидела Розалия Наумовна в бордовом халате — пила чай.

— Доброе утро, деточка. Что ты так рано?

— Доброе утро, Розалия Наумовна. Вот, решила завтрак Сене...

— А-а... Ну, давай-давай, не буду мешать.

Розалия Наумовна пила чай и «не мешала» тем же цепким, оценивающим взглядом, что и вчера. Хлопоча мордой, я поджарила омлет по-гречески, поставила варить кофе и извлекла из холодильника грейпфрутовый сок. Через полчаса жених явился из душа, подмел завтрак, наскоро оделся и ускакал в свой банк, а я подверглась допросу с пристрастием.

— Бабель, — перечисляла я любимых писателей, с трудом удерживаясь, чтобы не загибать пальцы. — Фейхтвангер, Севела, Шолом-Алейхем, Ремарк, Вайнеры, Ильф и Петров, Рыбаков, Эренбург.

Розалия Наумовна благосклонно кивала — в Москве она преподавала литературу в старших классах.

— Эйзенштейн, — перешла я от литературы к кинематографу. — Мейерхольд, Бернес, Гердт, Казаков, Фрейндлих...

В садик через дорогу от дома мы отправились к полудню.

— Маша, — представила меня Розалия Наумовна дородной, грозного вида старухе, с красным вислым носом и не менее красными борцовскими ручищами. — Маша с Сенечкой, они, э-э...

— Одесситка? — басом громыхнула старуха.

— Москвичка.

Старуха поджала губы.

— В Москве, что ж, еще евреи остались?

— Остались, — неуверенно подтвердила я. — Не очень много.

— Это хорошо, — не уточнив, что именно хорошо, кивнула старуха. — Садись, деточка. Тьфу, вон опять идет, чтоб он сгорел.

— Кто идет? — эхом откликнулась я.

— Гутгарц.

Я оглянулась. Гутгарцем оказался плешивый сутулый старикан, остроносый и с бегающими глазками под мохнатыми седыми бровями.

— Проходите, Михаил Исаакович, — напутствовала старикана Розалия Наумовна. — Ступайте, ступайте, нечего вам здесь задерживаться.

— А это кто у нас будет? — проигнорировал напутствие Гутгарц, уставившись на меня.

— Это Маша, Сенечкина невеста. Все? Идите уже.

— Невеста? — удивился Гутгарц. — Надо же. То-то, я смотрю, пигалица нездешняя. И к ребе не ходи — шикса.

— Сами вы шикса! — негодующе выкрикнула я, пока дородная старуха хлопотала вокруг схватившейся за сердце Розалии Наумовны. — Шлимазл, вот вы кто. Идите отсюда в тухес.

Незаметно прошел месяц. Как-то вечером Сеня с заговорщицкой физиономией вывел меня погулять. В первом попавшемся ресторанчике усадил за столик, принял торжественный вид и заявил:

— Маша, ты таки нравишься маме.

— Да?

— Нравишься. Поэтому я предлагаю... осуществить главную часть договора.

В мэрии нас расписали за полчаса. В русском ресторане на Брайтоне, куда мы отправились праздновать событие, Сеня проглотил одну за другой три рюмки водки и сказал:

— Теперь мы съедем от мамы.

— Как съедем? — ошеломленно спросила я. — Она что же, будет не против?

— Еще как против. Только ей придется смириться.

— М-м?.. — я подняла брови.

— Маш, я прожил с мамой тридцать лет. И устал от этого. Да-да, она вырастила меня и дала образование. Своим нынешним приличным положением я во многом обязан маме. Тридцать два года я был ей хорошим сыном. Послушным. Я даже женился, чтобы угодить ей. И — хватит. Достаточно.

— Мама, мы собираемся переехать, — заявил Сеня, едва переступив вечером порог. — Хотим жить отдельно.

— Азох-н-вей! Сенечка, неужели тебе здесь плохо? — всполошилась Розалия Наумовна.

— Хорошо. Но молодоженам, — Сеня чуть заметно покраснел, — нужно жить отдельно.

Розалия Наумовна была великолепна. Она увещевала, заклинала, взывала к Сениным уму, чести и совести и даже попыталась прилечь в обморок. Сеня был вежлив, но непреклонен. В конце концов побежденная Розалия Наумовна удалилась в спальню, прижимая к глазам платок.

Через неделю мы перебрались в трехкомнатную квартирку за несколько кварталов.

— Завтра у нас вечеринка — объявил Сеня, едва грузчики, расставив мебель, удалились.

— Новоселье-пати?

— Вроде того. Будет только один гость.

— Ишь ты... Вам какой ужин: еврейский, французский, итальянский, немецкий, русский? Китайский не проси, в восточной кухне я не копенгаген.

Сеня как-то странно посмотрел на меня.

— Э-э... на твой вкус.

Следующим вечером Сеня пришел в сопровождении высокого и плечистого синеглазого брюнета. Сливки генофонда, а не брюнет. Я прочитала про себя коротенькую матерную мантру и постаралась улыбнуться приветливо. Брюнет взглянул так скептически, что я обиделась.