Чтение онлайн

Когда мне было лет пять или даже шесть, я, вернувшись из детского сада, внушительно объявил моим домашним, что отныне буду писать. Писать мемуары.

Мои домашние почти не пошатнулись, внушительно переглянулись, углом рта незаметно усмехнулись и осторожно спросили, точно ли я знаю, что такое «мемуары».

— Да! — твердо, как настоящий мужчина, ответил я. — Это — воспоминания!

Так я выразил суть в двух словах. Без всяких фигуральностей — в двух. С прямотой, как говорится, штыка, четко и лаконично, со здоровым пафосом.

Мои родители вполне серьезно поинтересовались, точно ли я решил, что мне, значит, уже пора писать эти самые мемуары.

Я ответил более развернуто, что да: ведь у меня уже есть прожитые года и накопленные за них несомненные впечатления!

Мои предки понимающе покивали, ибо возразить на правду было нечем — уже целых года три я, как-никак, выбирался в свет и на лоно природы, ходил в детский сад и все такое...

И так я стал писать мемуары. Для того, чтобы другие, родители или уж кто, когда-нибудь потом их прочли с пользой и интересом. Да.

Ныне лет мне немного больше, чем было тогда, когда зародилась идея с мемуарами. Мне тридцать с небольшим «хвостом».

Написал ли я мемуары? Нет. Пока еще нет. Хотя в подробностях, как видите, помню тот день, когда ко мне пришла идея ими заняться и я предупредил о ней ближних.

Но жизнь продолжается, и я не считаю нужным пороть горячку. Вполне возможно, когда-нибудь я напишу то, что задумал четверть века назад. Лишний раз доказав, что в мире идей, как и в мире материи, ничего не исчезает совершенно бесследно.

Однажды я пришел в поликлинику с утра пораньше, чтобы сдать анализ. Причем не крови. Зайдя куда следует, я тотчас выскочил из сего места, как из проруби. Потому что там внутри оказалась... особа прекрасного пола.

Я погрешил на близорукие глаза, хотя мне вообще-то очень отчетливо казалось, что на двери помещения висела пиктограмма «мальчик», а не «девочка». Но, однако, я честно направился в другое крыло, к другой такой же двери.

На эту дверь ваш покорный слуга посмотрел уже очень внимательно. Нет, я мог поклясться хотите на Библии, а хотите на Конституции РФ, что тут была нарисована женская фигура, а там, откуда я бежал, — мужская.

И я вынужден был пойти обратно. На этот раз я робко и осторожно попытался заглянуть внутрь. Дама не ушла. Кудрявая, весьма элегантная леди примерно моего возраста в брючках и жакетике преспокойненько мыла руки.

Почувствовав спиной ледяной мой взгляд, она обернулась. И... не менее непринужденно, очень-очень деловито и приветливо сказала мне, видя, что я как-то почему-то, поди ты, стушевался, понимаете:

— Вы анализ сдать? Да заходите, во-он туда ставьте!

Я осторожно вошел, мысленно чуть не крестясь и невольно все время уже думая: что за чертовщина?! На полочку, с коей наши анализы забирали в лабораторию, я поставил свою банку, а моя собеседница тем временем вытерла белы ручки да спокойно отчалила, насвистывая.

Но банку надо было еще подписать своим ФИО, приклеив к ней для этого бумажку. Клей, карандаш и бумажки лежали здесь же на специальном столике. Пока я выполнял всю процедуру идентификации, в сортир вдруг с шумом влетела... Ну да, ну да, та самая мамзель в кудрях. Смятенно схватила она стоящую тут же баночку, водруженную до меня, и пояснила:

— Ой, что я учудила! Свой анализ, оказывается, в мужской туалет поставила!

И с банкой унеслась — уже понятно, куда.

Н-да-а-с... — думал я, умывая руки, над той же раковиной, где первым делом увидел ее. — Уж что «учудила» — это вы, мадам, сказали более чем точно... Да вот только даже это определение не оправдывало всех логических проколов только что происшедшей ситуации, похожей на не страшный, но до смешного нелепый сон. Уж вы сами, полагаю, поняли, где оные «чудеса логики» еще имелись...

И тем не менее все это был не сон. Это была реальная поликлиника. Даже адрес, если хотите, могу сказать.

И ела женщина плод, и он пришелся по вкусу, и угостила мужа своего.

Но это оказался змиев обман. Адам и жена его не получили запредельное знание, а потеряли первородный рай, сделались смертными и подверженными болезням и старости.

Не послушавшись воли Господа, они пали, съев пресловутое яблоко. Это было падение. Моральное и — физическое тоже: потому что теперь человек вынужден был обрабатывать землю в поте лица своего, а женщина — рожать детей в муках.

Но имя дали ей — Ева, то есть — мать всех живущих.

Однажды поздно вечером я ехал на эскалаторе в переходе метро. Эскалатор был маленький — так, перешеек на большом подземном катакомбном пути, в каменной наклонной обширной трубе, побеленной мелом.

Сзади кто-то сопел, и остро тянуло запахом перегорающего яблочного сидра.

Я невольно обернулся. Через полторы ступеньки сверху стоял дородный отекший муж. С ним что-то творилось не то — это я ощутил сразу.

Он булькнул, покачнулся, и слава Богу, что меня не подвела интуиция, — я успел отпрыгнуть в сторону за секунду до того, как он рухнул срубленной колодой. Не сработай она — мы стопудово кувыркнулись бы оба вместе, а учитывая то, что внизу простиралась пустая крутая горка ступенек, мужчина был сам по себе далеко не худощав, плюс — его явно бессознательное состояние, в котором все одушевленные предметы, как известно, тяжелеют еще «в квадрате», да плюс неизбежное ускорение по закону физики на наклонной плоскости... В общем, даже думать не хочется.

Я отскочил, а падший муж просвистел мимо и затем мягковато прогремел по пластиковым ступенькам. Редкие люди далеко внизу и вверху стремительно обернулись, на миг застыв. Но у подножия горы эскалатора дежурил ответственный и быстро принимающий решения дедушка. Едва осознав, что случилось, он тотчас нажал на кнопку отключения.

Все остановилось.

Мы смотрели туда, где вверх ногами, ничком, мешком лежал упавший, пахнущий плодами, вернее, крепким продуктом перегонки оных.

К нему подбежали двое или трое. Подняли и все-таки перевели в вертикальное положение. Кажется, он, слава Богу, не особо пострадал — возможно, пошли на пользу вкупе его рыхлость, в роли «подушечного» амортизатора, и — бессознательное состояние; как вроде в математике, когда два минуса дают один плюс. Впрочем, может, он и был контужен, уж не знаю — в таком-то положении, как пить дать, мог не сознавать еще даже сам степень сего.

Его, слегка заплетающегося ногами и гукающего, отвели от «лестницы-чудесницы» в сторону. Я к тому времени тоже сошел вниз. Дедушка, оперативно отключивший эскалатор, стал цветком. Ну, то бишь был уже не за будкой, а — перед ней, временно покинутой. Он стоял, внимательно глядя вслед, чуть пригнувшись и опустив руки на колени.

Да, кажется, все более-менее обошлось.

Я не очень успел уловить момент, когда человек на лавке напротив и далеко левее ухватился за сердце, а также — когда стало окончательно ясно, что ему надо помочь.