Чтение онлайн

Память вернулась рывком. Лютобор!

— Лежи, лежи, птаха, — раздался спокойный голос.

Старик сидел у стола, растирая что-то в деревянной ступке. В углу, на другой лавке, лежал Лютобор. Его грудь была туго перебинтована чистой холстиной и еле заметно вздымалась. С губ срывались хрипы тяжелого дыхания.

Жив!

Слезы облегчения снова подступили к горлу, но я сдержалась.

Осмотрев себя, поняла, что одежда, пропитанная кровью и грязью, исчезла. Вместо нее на теле болталась длинная рубаха из домотканого льна, явно великоватая. Грязь и кровь с рук исчезли, а на ссадинах и царапинах подсыхала пахучая мазь.

— Кто вы? — спросила я, опуская ноги на земляной пол.

— Лес зовет меня Лешим, — усмехнулся старик в бороду, занимаясь своим делом. — А сам я... Да кто ж его упомнит? Волхв. Живу один с тех пор, как учитель мой помер. Он меня и нашел, как я вас нынче. Памяти у меня нет, девица. Только руки знают, как лечить, да сердце чует беду.

Он встал, взял кувшин с водой и чистое полотенце, подошел ко мне.

— Дай-ка я тебя дочиста отмою, а то кровь запеклась на шее, не оттер сразу, боялся потревожить, — сказал он мягко, как говорят с испуганным зверем. — Не бойся.

Я послушно наклонила голову. Его шершавые пальцы коснулись моей кожи, влажная ткань провела по ключицам. И тут его движения замерли.

Он нащупал шнурок. Тот самый кожаный шнурок, на котором висел единственный предмет, оставшийся у меня от прошлой жизни, от родителей, которых я никогда не знала в этом мире. Перстень с крупным рубином, украшенный гербом — сокол, пикирующий на змею.

Старик медленно потянул за шнурок, вытаскивая кольцо из-под рубахи. Его руки, до этого твердые и уверенные, вдруг задрожали. Дыхание перехватило.

— Откуда... — прошептал он, и голос его изменился. Он стал ломким, высоким, полным неверия. — Откуда у тебя это, девочка?

— Это кольцо моего отца, — ответила я настороженно, глядя на его побледневшее лицо.

Волхв смотрел на перстень, как завороженный. В его глазах, ясных и светлых, происходила буря. Зрачки расширялись и сужались, словно он пытался сфокусироваться на чем-то, что скрывалось за пеленой забвения.

Он провел большим пальцем по грани камня, и этот жест показался мне до боли знакомым. Словно я видела его тысячи раз... В снах? Или в той, самой первой детской памяти?

— Сокол... — пробормотал он, и по его щеке, теряясь в густой бороде, скатилась слеза. — Велислава носила такой же. Я подарил ей этот перстень. Она смеялась... Говорила, что он слишком тяжелый для женской руки.

Меня прошибло током. Имя матери. Я ничего о ней не знала, кроме рассказов Казариных и архивных записей.

— Вы знали мою мать? — спросила я, чувствуя, как сердце снова начинает бешено колотиться.

Он поднял на меня глаза. И в этот момент я увидела, как пелена спадает. Как исчезает дикий лесной отшельник, и сквозь грубые черты проступает лицо человека, которого я видела на портретах в галерее Аракчеевых. То же волевое лицо, те же глаза, тот же разворот плеч.

Он медленно снял перстень с моего шнурка и надел себе на палец. Кольцо село идеально, как влитое.

— Я забыл ее, — прошептал он, и его голос наполнился силой и болью такой глубины, что стены хижины, казалось, задрожали. — Любил больше жизни и потерял в тот день, когда гнев забрал мой рассудок.

Он шагнул ко мне, протягивая руки, словно боясь, что я исчезну, растаю как утренний туман.

— Глаза... — он смотрел мне в лицо, жадно впитывая каждую черту. — У тебя ее глаза, дочка.

Мир вокруг меня перевернулся во второй раз за день. Все кусочки мозаики — странные сны, тяга к Диким землям, слова Тихомира, предательство Радомира — все сложилось в единую картину.

— Отец? — слово сорвалось с губ само собой, тихое, неуверенное.

Добромир, великий Князь, выживший в аду и забывший себя ради спасения рассудка — рухнул передо мной на колени. Он обхватил меня своими огромными ручищами, прижимая к груди, пахнущей дымом и зверем, и зарыдал.

Я замерла на мгновение, ошеломленная шквалом эмоций, но потом мои руки сами обняли его за плечи. Тепло. Родное, безопасное тепло. Я уткнулась лицом в его жесткую бороду и закрыла глаза.

Мы еле выжили, превратились в беглецов, сгинувших в сердце враждебных земель. Но в этой маленькой, затерянной в лесах избушке, под треск очага и тяжелое дыхание спящего Лютобора, я впервые почувствовала то, чего мне не хватало всю эту жизнь. Я была дома.

Первые дни в лесной хижине слились для меня в тягучий, пахнущий полынью и звериным жиром морок. Время здесь текло иначе, чем в каменных мешках городищ или даже в пути через Дикие земли. Оно не измерялось часами на ратуше или сменой караула, а отсчитывалось ударами сердца раненого, за жизнь которого мы боролись, и сменой оттенков неба над верхушками вековых елей.

Добромир не отходил от Лютобора ни на шаг. Его огромные руки, способные, казалось, ломать хребты медведям, с невероятной нежностью меняли окровавленные повязки, втирая в растерзанную плоть мази, от которых исходил резкий, дурманящий аромат.

Страх сидел во мне занозой. Не за себя — моя собственная усталость отступила на второй план, заглушенная тревогой за того, кто стал моим щитом. Я сидела у изголовья топчана, вслушиваясь в хриплое, прерывистое дыхание наставника, и пыталась своей «пустотой» забрать его боль, но отец мягко отстранял меня.

— Не лезь, дочка, — его голос, глубокий и рокочущий, заполнял тесное пространство избы. — Ты сама сейчас пустая, как выпитый кувшин. Отдашь последнее — оба ляжете. У него внутри огонь борьбы горит, смерть с жизнью в кости играют. Дай ему самому решить, в какую сторону шагнуть.

— Он не умеет сдаваться, — тихо ответила я, сжимая холодную, мозолистую ладонь Лютобора. — Слишком упрям для смерти.

— Упрямство — хорошая черта для воина, — усмехнулся отец, подбрасывая в очаг пучок сушеного чабреца. — Но ты права. Я вижу его нутро. Там сталь, перекованная в горниле горя. Такую душу Изнанка просто так не проглотит.

Прошла неделя, прежде чем лихорадка отступила. Лютобор открыл глаза — ясные, без мутной пелены бреда — и первым делом попытался встать. Естественно, тело его подвело, и он со стоном рухнул обратно на шкуры, стиснув зубы так, что побелели желваки.

Я тут же оказалась рядом, придерживая его за плечи, чувствуя, как под пальцами дрожат ослабшие мышцы.

— Тише, — прошептала я, и уголки моих губ дрогнули в улыбке. — Гневы никуда не денутся. Враги подождут.

— Гаяна... — его голос был похож на скрежет ржавых петель, но в нем звучало облегчение. — Где мы? Что с тем стариком?