Чтение онлайн

Он пытался сопротивляться, цепляясь за остатки силы. Но Радомир — всего лишь чародей, играющим с божественным огнем. А я родилась в этом огне. Я выпивала его досуха. Забирала его чары, защиту, заемное могущество.

Медальон на его шее треснул и рассыпался в пыль.

Вспышка.

Последняя волна энергии вошла в меня, и на площади воцарилась тишина. Фиолетовый морок исчез.

Передо мной на коленях стоял старик. Не грозный тиран и могущественный чародей, а жалкий, трясущийся старик с редкими седыми волосами и безумными глазами. Он смотрел на свои руки, не узнавая их

— Пусто... — шептал он, царапая ногтями доски помоста. — Все ушло... Темно...

Я стояла над ним, чувствуя, как внутри меня бурлит океан украденной силы. Мне стоило огромных усилий не выплеснуть ее обратно, не разнести этот помост в щепки. Я сделала глубокий вдох, загоняя энергию в глубины подсознания, консервируя до лучших времен.

— Ты лишен силы, Радомир, — мой голос звучал гулко в абсолютной тишине. — Ты больше не чародей. И ты больше не князь.

Я повернулась к площади. Тысячи глаз смотрели на меня. В них больше не было страха.

Добромир поднялся на помост и встал рядом со мной. Он положил руку мне на плечо, и этот жест сказал больше, чем любые речи. Он признал меня и мою дикую силу.

— Власть князя Радомира закончилась! — провозгласил отец, поднимая свой топор. — Донское городище свободно!

Секунда молчания — и площадь взорвалась ревом восторга. Люди кричали, обнимались, бросали шапки в воздух. Чаростражи, еще минуту назад готовые убивать нас, срывали с плащей нашивки с личным гербом Радомира и бросали их под ноги.

Я посмотрела вниз, туда, где у подножия лестницы все еще стоял на коленях Андреас. Он не смотрел на ликующую толпу. Боярич смотрел на меня. И в его взгляде, очищенном от фанатизма, я увидела не ненависть, а глубокую, опустошающую печаль. Он потерял все, во что верил. Но он выжил. И это была заслуга человека, который сейчас пробивался ко мне сквозь толпу.

Лютобор поднялся на помост. Бледный, в помятом доспехе, успевшем побывать в серьезной мясорубке. Но в его глазах светилось то самое тепло, которое грело меня последние три года. Он встал по правую руку от меня, как верный страж. Как мой защитник.

Мы победили. Но глядя на сломленного дядю и поверженного Андреаса, я понимала — самое сложное только начинается. Нам предстояло не просто править. Нам предстояло исцелить этот город, отравленный ложью и страхом. И я верила, что мы справимся. Потому что теперь я точно знала, кто я такая.

Шум на главной площади не стихал. Люди, опьяненные свободой и осознанием того, что кошмар закончился, разожгли костры прямо на брусчатке, используя обломки трибуны Радомира и древки знамен с его гербом. Я слышала их песни — нестройные, хриплые, но живые.

Впервые за долгие годы Донское городище пело не гимны во славу узурпатора, а старые баллады о весне и солнце.

Я же искала тишины.

Крепостная стена встретила меня пронизывающим ветром, пахнущим гарью и приближающимся снегом. Здесь, на высоте птичьего полета, воздух казался чище.

Я оперлась локтями на холодный камень зубца, глядя на россыпь огней внизу. Мой дар, еще недавно гудевший от перенапряжения, теперь свернулся в клубок где-то в солнечном сплетении, сытый и довольный. Я больше не чувствовала чужого страха. Фоновый шум города изменился: из него ушла истеричная нота паники, уступив место гулу надежды и усталости.

Шаги за спиной я узнала бы из тысячи.

Тяжелые, размеренные, уверенные. Так двигается не наемник и не слуга. Так ходит хозяин своей судьбы. Лютобор встал рядом, не нарушая моего личного пространства, но достаточно близко, чтобы я ощутила тепло, исходящее от его тела.

Он молчал. Это было наше привычное, комфортное молчание, выкованное тремя годами жизни в лесной глуши, где лишнее слово могло стоить жизни.

— Ты должна быть там, — наконец произнес он низким, рокочущим голосом, сливающимся с шумом ветра. — Народ хочет видеть свою спасительницу. Княжну, которая вернула им солнце.

— Народ хочет видеть Добромира, — возразила я, не отрывая взгляда от горизонта, где черная кромка Диких земель сливалась с ночным небом. — Отцу сейчас нужнее их любовь. Он должен восстановить то, что разрушил брат. А я просто хочу дышать.

Лютобор хмыкнул. Я почувствовала, как он повернулся ко мне, опираясь спиной на камень.

— Ты изменилась, Гаяна. Та девочка, которую я вез в повозке через лес, боялась собственной тени. А сегодня ты смотрела в глаза безумцу и выпила его силу до дна.

— Я все еще боюсь, Лют, — тихо призналась, поворачиваясь к нему. Его лицо казалось высеченным из гранита, но в серых глазах, обычно холодных, сейчас плескалось что-то мягкое, незнакомое. — Боюсь, что не справлюсь. Что гнев внутри меня однажды возьмет верх.

Он протянул руку и коснулся моей щеки. Огрубевшие от рукояти меча погладили ее удивительно нежно. Этот жест был настолько интимным, настолько неуместным для сурового воина, что у меня перехватило дыхание. Сердце, игнорируя мое хваленое спокойствие, забилось где-то в горле, гулко и часто.

— Не возьмет, — твердо сказал Лют. — Потому что ты не одна. Раньше я служил Радомиру, потому что верил в долг. Я стал цепным псом, которому приказывали кусать. Потом я служил тебе, потому что видел в тебе надежду. Я был твоим щитом.

Он сделал паузу, словно подбирая слова, непривычные для его языка.

— Но сегодня, когда ты шагнула в этот фиолетовый огонь... Я понял, что мне плевать на долг. И на городище. Плевать на пророчество. Я испугался не за мир. Я испугался, что этот мир останется без тебя. И я в нем останусь без тебя.

Я смотрела на него, боясь моргнуть, чтобы не спугнуть этот момент. Ветер трепал его волосы, на виске алела свежая царапина, но он казался мне самым красивым мужчиной на свете.

— Я люблю тебя, Гаяна, — выдохнул он, и эти слова прозвучали как клятва, тяжелее любой магической печати. — Не как княжну. Не как Дитя гнева. А как женщину, которая научила меня снова чувствовать.

Слезы, горячие и непрошенные, навернулись на глаза. Я шагнула к нему, сокращая разделявшие нас сантиметры, и положила ладони на его грудь, ощущая, как бешено колотится его сердце под доспехом.