Чтение онлайн

– Ты же пьешь кровь?!

– Глупенькая, вампиры не пьют свою кровь, - он поднялся, держа кулак порезанной руки крепко зажатым, и укоризненно уставился на меня.
– Ты разве не знаешь, что так всегда делают люди, попавшие в катастрофу, оставшиеся без воды и еды? Этакий обман организма. Понимаешь? Восстановление сил на короткое время. А ты правда подумала, что я это... Того? Или просто так удачно пошутила?

– Ты режешься грязным стеклом, и у тебя будет гангрена.

– А ты волнуешься за меня?
– он демонически улыбался окровавленным ртом.

– Нет. Меня просто сейчас стошнит.

Я качнулась, задела ногой фонарик, он покатился, стукнулся о стену и погас.

Наступила кромешная тьма.

А дальше мне было ужасно плохо, так, как никогда в жизни, а затем невероятно холодно, потому что Амелин заставил снять всю лишнюю одежду, сказав, что если я замерзну, то протрезвею гораздо быстрее. И сидел на диване рядом, положив руку на плечо, заговаривая зубы всякой ерундой и задавая вопросы, на которые не нужно было отвечать.

– Представляю, как хорошо здесь летом. Тишина, пойкой и природа, почти как сейчас, только в сто раз лучше. Давай, приедем сюда летом? Если тебя отпустят. Я бы тоже хотел когда-нибудь иметь такой дом, наверное, даже больше, чем путешествовать. Или нет, сначала путешествовать, а потом поселиться в таком доме. А ты бы хотела путешествовать? Хотела бы увидеть настоящую Килиманджаро? Я бы хотел. Поедешь со мной в Африку?

Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя.

Конечно, я понимаю, что не поедешь, но неужели так сложно подыграть?

==========

Глава 42 ==========

А потом я спала. Долго спала, может, даже целый день или ночь. И сквозь сон слышала, как приходил и уходил Амелин, как вставал и возвращался Герасимов, как они о чем-то тихо переговаривались, но заставить себя проснуться никак не могла.

Однако когда Герасимов начал вдруг истошно кричать, я подскочила, как подстреленная. Попыталась его разбудить, но он только промычал "что происходит?", выслушал мои сбивчивые пояснения, пробормотал что-то вроде "ещё пять минут" и отключился. Повязки из футболки на нем уже не было.

Он снова крепко заснул и опять принялся громко постанывать.

Я хотела потрясти его, но Амелин меня остановил, объяснив, что если Герасимов проснется, то опять что-нибудь выпьет и никогда не сможет протрезветь. А он хочет, чтобы тот поскорее протрезвел, так как одному разбирать стенку в тоннеле тяжело.

Тогда я предложила помогать ему вместо Герасимова, но он категорически отказался, сначала ответив, что там опасно, потому что камни в стене всё время осыпаются и, того и гляди, могут упасть прямо на руки, но когда меня это не убедило, просто сказал, что там очень темно и жутко страшно. Против этого возразить было нечего.

Но когда Герасимов сначала стал жалобно звать маму, а после сбивающимся шепотом, едва разборчиво с настоящими слезами в голосе принялся ныть: "папочка, пожалуйста, я больше не буду. Не надо, не надо". Я не выдержала.

Встала, достала из аквариума совсем уже короткую свечку и решила уйти куда-нибудь далеко-далеко, лишь бы не слышать этих его стонов.

Но Амелин тут же нагнал меня в коридоре.

– Не нужно. Не жалей его, - заговорил он тихо и поспешно, точно мы опаздывали на урок и стояли за дверью класса.
– Это очень неприятная жалость. Унизительная. Ему бы не понравилась.

От такого укора мне стало неловко. Как будто я сделала что-то стыдное.

– Всем нужно, чтобы их жалели.

– Не правда. Это заблуждение. На жалость напрашиваются только беспомощные и неполноценные. А Герасимов сильный. Ему не нужна жалость.

– Ерунда. Мне раньше тоже хотелось, чтоб меня кто-нибудь пожалел, только было некому.

– Ты не понимаешь. Путаешь. Тебе хотелось, чтобы кто-то выслушал, обнял, погладил по голове, утешил - всё это проявления сочувствия, а жалость - взгляд сверху вниз, моральная милостыня. Язва, которую ковыряют, чтобы посмотреть, как она гниет.

Его внезапный возбужденный и жаркий настрой показался мне более чем странным.

– Зачем ты всё усложняешь?

– Тебе просто повезло. Тебя никогда родители не били. Ты не можешь знать.

– Можно подумать, ты знаешь.

– Я знаю.

Иногда он напоминал мне ребенка, который вдруг вообразил себя взрослым.

– Для начала определись есть ли у тебя родители. Папы типа у тебя нет. Мама неизвестно где. Бабушка и дедушка жили долго и счастливо и умерли в один день. Ты живешь с сестрой - Милой. Разве не так? Тебе самому не надоело? У Герасимова - это жизнь, а у тебя сплошные фантазии и голые рассуждения.

– Это не фантазии, - он отчего-то сильно занервничал. Быстро заморгал, рот скривился, как от горечи.
– Я тебе сейчас расскажу только для того, чтобы ты больше не говорила так обидно и несправедливо. Знаешь, почему у меня такая аллергия на спиртное? Потому что в тринадцать лет в меня влили бутылку водки, и это была моя третья несостоявшаяся смерть из шести.

– Неужели?

– Я уже рассказывал тебе, что Мила очень красивая, но неустроенная? Она постоянно находит себе каких-то моральных уродов, недоумков и бухающих беспредельщиков. И все они, как один, задерживающиеся в её жизни не дольше, чем на месяц, почему-то всегда считали своим долгом заняться моим воспитанием.

Уж не знаю, что со мной не так, но, как правило, это начиналось с упреков, что у меня такие волосы, что они не могут разобрать мальчик я или девочка, или что я слишком много улыбаюсь, или что опускаю глаза, когда разговариваю с ними, или наоборот "уставился". Да мало ли чего это могло быть.

Один всё время требовал, чтобы я мыл посуду, даже когда её не было, а другой, как увидел, что я мою чашку, тут же влепил подзатыльник, дескать, это бабское занятие.