Чтение онлайн

– Важнее всего. Любых обещаний и клятв. Но, понимаешь, Петров единственный человек, который заступился за меня тогда в Волоколамске. Если бы не он, вы бы меня там и оставили. Помнишь?

Я сразу вспомнила тот момент и Амелина, валяющегося на горе разбросанных шмоток и просящего вступиться за него, и мне стало немного стыдно.

– У тебя, правда, нет ключа?

– Похоже, ты меня совсем за идиота держишь, - он грустно усмехнулся, и это движение отдалось в моем плече.

Мы немного помолчали.

– Почему ты собирался умереть?
– спросила я то, что меня так давно интересовало.

Он немного помедлил.

– Потому что устал и хотел начать всё заново.

– Как это заново?

– Забыть всё, что было, и переродиться. Стать кем-то или чем-то другим.

– Ты серьёзно в это веришь?

Он пожал плечами.

– Скорей всего нет. Но забыть наверняка получилось бы.

– Что забыть?

Я повторила этот вопрос ещё три раза, но он не ответил. И я не стала давить, просто спросила другое.

– Расскажи мне про смерть. Как это вообще?

– Глупая, выброси сейчас же это из головы, - он тут же оживился и опять попытался повернуться.
– Когда допускаешь подобные мысли, они начинают неотрывно преследовать и становятся навязчивой идеей.

– Уж кто бы говорил.

– Пожалуйста, хоть раз поверь мне. У тебя нет причин думать о смерти.

– Как это нет? Очень даже есть. Если ты забыл, я лежу в подвале, на бильярдном столе, в темноте, в холоде, без еды, воды и шансов на спасение.

– Как-то уж слишком легко ты сдаешься. Я тебя не узнаю. Через снежное поле просто так, без смысла потащилась, а сейчас, когда важно, сразу в кусты.

– Я просто хочу подготовиться. На всякий случай. Ты говорил, что всё про это знаешь.

– Мало ли что говорил, а вот Конфуций считал, что раз мы и о жизни-то ничего не знаем, то о смерти не можем знать и подавно.

– Пожалуйста. Я тебя очень прошу. Мне это нужно, чтобы не бояться.

– Хорошо. Слушай.

"Умирать - это как автостопом приехать ночью в незнакомый город, где холодно, льёт дождь, и ты опять один".

Он сделал паузу, сжал в кармане мои пальцы, нащупал то самое кольцо Якушина и непроизвольно стал крутить его.

"Там солнца не будет... Мерцанье каких-то лучей во мгле, последнее напоминанье о жизни и о земле. Там солнца не будет... Но что-то заставит забыть о нём, сначала полудремота, полупробужденье потом".

И потом опять принялся рассказывать все эти свои стихи, вспоминать цитаты и красивые фразы.

Я спросила, зачем он выучил столько стихов, и он ответил, что учить стихи - это примерно, как резаться, только для головы.

И что когда он был маленький, бабушка ему всё время громко читала их перед сном, чтобы не слышать, как ссорятся соседи, а потом он запомнил один стих, и, когда она уходила на ночную смену, сам себе его рассказывал.

"Мы не заметили жука. И рамы зимние закрыли, а он живой, он жив пока, жужжит в окне, расправив крылья".

Другой он выучил, лишь бы заснуть и не слышать голос того мертвого мальчика. Чуть позже понадобился новый стих. А после ещё очень много новых стихов.

И он снова начал их читать. Было просто удивительно, как у человека в памяти может уместиться столько всего.

Когда же я проснулась, то было очень холодно, потому что он куда-то ушел. Позвала, но мне никто не ответил, а под рукой ни фонаря, ни свечки.

Только Герасимов храпел так, что я никогда бы не подумала, что ему всего семнадцать.

От постоянного пребывания в темноте, мне начало казаться, что я уже даже различаю очертания стен и странные уродливые фигуры, отделяющиеся от них и норовящие приблизиться ко мне. Ледяные ладони покрылись испариной, сердце заколотилось. Потом Герасимов неожиданно затих, и наступил настоящий панический ужас.

Кто никогда не боялся темноты, тот не в состоянии понять то чувство животного, бесконтрольного страха, которое охватывает всё тело целиком, полностью затуманивает сознание и застревает острым колом в горле. Словно нечто огромное, всемогущее и злое обволакивает тебя со всех сторон, и начинает раздирать на части тело, отнимать разум, глоток за глотком вытягивать душу.

Я села на столе и долго вглядывалась в раскинувшуюся фигуру Герасимова, чтобы убедиться в том, что я не одна. Но оказалось, что этого мало. Пришлось дотронуться до его большой теплой руки.

– Чего тебе?
– промямлил он сонным пьяным голосом.

– Поговори со мной.

– Спи давай.

– Пожалуйста. Мне очень страшно. Мне очень нужно знать, что я не одна.

– Ты не одна, - его голос на какой-то момент сделался приглушенным, точно из-под стола, а потом к моей ладони прикоснулось что-то гладкое и холодное. Это Герасимов сунул мне в руку свою початую бутыль.

– На, пей.

– Я не хочу.

– Пей уже. Успокоишься хоть, - и он перевернулся набок.

Вкус вина был кислый и будто бы немного горьковатый, но не такой противный приторно-сладкий, как мы однажды с Павликом пробовали у него дома. Я сделала пару глотков и отдала Герасимову бутылку.

– Умоляю. Расскажи что-нибудь.

– Где же твой болтун?
– нехотя пробубнил он, явно собираясь снова заснуть.

– Не знаю. Расскажи, что там ещё вы видели в поселке. Или про школу что-нибудь. Или про дядьку этого своего. Ты про него почти ничего не говорил. Почему он поссорился с твоей мамой?

– Потому что запрещал ей замуж за отца выходить.

– Значит он злой дядька?

– Слушай, отстань, дай поспать.

– Ну, Герасимов, будь человеком. Расскажи мне про дядьку.

Он с недовольным стоном откинулся на спину.