Чтение онлайн

А потом добавила, что всегда знала, что никому верить нельзя и что кругом одни подлецы. И что вся их компания: Настя, Петров и он сам, моральные уроды. И что он вообще не имеет права изображать из себя обиженного, и что если бы мы не были заперты здесь, то я никогда больше в жизни с ним не заговорила.

Но он всё равно молчал, и это пренебрежительное игнорирование просто убивало.

Среди нас двоих пострадавшей стороной определенно была я, и именно я имела право не разговаривать.

Но даже на замечание о том, куда подевалось его бурное красноречие, он отвечать не стал, только поднялся с явным намерением свалить.

– Не вздумай уйти, - предупредила я.
– Я не могу оставаться одна.

Он сел обратно и снова назло врубил "Dead visions in your name, Dead fingers in my veins, Dead memories in my heart!".

И только тогда до меня дошло, что это было демонстративное исполнение моего приказа "заткнуться".

Герасимов вернулся, бросил на пол рюкзак, достал из кармана бутылку вина и, как бы оправдываясь, сказал:

– Я устал и жрать хочу.

– А ты не думай, - неожиданно у Амелина прорезался голос.
– Лучше представь, что ты сыт, и при любой мысли о еде тебя просто воротит.

– Как я могу представить, что сыт, если у меня уже желудок прилипает к спине?

– Ты, Герасимов, на диетах никогда не сидел, - сказала я.
– Настя может и три дня на питьевой просидеть.

Амелин как-то невесело усмехнулся:

– Мила тоже может. Три дня. На питьевой. Так что не волнуйся, Герасимов, вина у нас тут хоть отбавляй.

Мы пошли дальше, и Герасимов, видимо, выпил всю бутылку, потому что его голос стал громче и оживленнее, а слова резче и грубее.

В восьмой комнате нам попалась страшная, вбитая в стену цепь и он сказал, что вот именно на такую цепь посадил бы Амелина, чтобы изолировать от приличного общества.

И я нарочно подыграла, что похоже это единственный способ воздействия на таких людей, и тоже всыпала бы ему по первое число. Тогда Амелин в первый раз за всё это время откликнулся, сказав, что в моих способностях на этот счет, ничуть не сомневается и, в течение следующих нескольких часов, больше в мою сторону не произнес ни слова.

В седьмой и девятой комнатах мы обнаружили два места, где кирпичи в стенах были неровно разобраны, открывая доступ к узким потайным лазам.

Жутким, уходящим вниз извилистым тоннелям с выпирающими буграми каменистых стен и осыпавшимися при малейшем прикосновении. Передвигаться по ним возможно было в лучшем случае ползком.

Добравшись до тринадцатой комнаты, мы опять попали в тупик.

Подземелье оказалось не таким уж большим и бесконечным, так что стало совершенно ясно, что шансов выбраться, у нас больше нет.

На этой почве у Герасимова случился приступ отчаяния. Он разбил со злости разбил бутылку о стену и, едва не уронив фонарь, стал орать, как его всё задолбало, а когда Амелин попытался его успокоить, он со словами "это ты мечтал подохнуть, а я ещё жить хочу" с силой оттолкнул его и стал бить кулаками о стену.

==========

Глава 41 ==========

По мере остывания всего дома, в подвале тоже заметно похолодало. В какой-то момент Герасимов собрался развести костер из разломанных стульев и досок, но когда Амелин сказал, что тоже предпочитает умереть от удушья, потому что это почти не больно, сразу передумал.

Я взяла всё-таки одеяло, закуталась в него, и больше не было ни желания, ни сил двигаться и вообще что-либо делать.

После долгих препираний, решили, что спать нам придется прямо на бильярдном столе в тесном соседстве, чтобы удержать хоть какое-то внутреннее тепло. И как потом выяснилось, то было на удивление разумное и правильное решение. Потому что Герасимов, когда заснул, грел почти, как печка. А вырубился он сразу, стоило ему опуститься на серо-зеленое сукно.

Я же, не смотря на усталость, никак не могла уснуть, поверхность стола была очень твердой, единственная подушка, которую отдали мне, неудобная, одеяло постоянно стягивал Герасимов, а в животе урчало от голода. В голове теснились чересчур тревожные и пугающие мысли.

Амелин тоже не засыпал. Слышно было только его дыхание, музыка не играла, спина напряжена.

– Ладно, - я примирительно похлопала его по плечу, - глупо сейчас ругаться. Ты действительно не обязан был ничего рассказывать. Просто я думала, мы друзья. Мне так почему-то казалось.

Он отозвался моментально, словно только этого и ждал.

– Видимо, я должен был обмануть Петрова, - сказал серьёзно.
– Ради тебя.

– Я такого не говорила.

– У меня никогда не было друзей. Так что не очень-то умею дружить. Знаю только, что нужно поступать честно. И я старался. Но сейчас всё как-то перепуталось. Теперь вижу, что одной честности недостаточно. Что нужно делать выбор, и всё равно, не важно, что выберешь, всё будет нечестно.

– Ты должен был понимать, насколько мне это важно.

– Но Петрову же тоже важно. Он только и думает, что о своем кино. Живет этим. В нем его смысл, понимаешь? Это очень круто, когда есть смысл.

– Ясно. Петров тебе важнее.

– Значит, всё-таки я прав, это вопрос выбора, а не честности, - Амелин развернулся ко мне лицом.
– Я выбираю тебя. Ты важнее.

И, хотя я не могла видеть выражение его глаз, была уверена, что он смотрит на меня сквозь непроницаемую темень так, как тогда, когда умолял перестать думать об отъезде.

– Отвернись.

Он послушно повернулся обратно, а затем, нащупав мою руку, притянул её к себе и засунул в карман своего пальто.