Чтение онлайн

Мы стояли на лестнице, в полумраке, в этом проклятом дворце, где за стенами бродила чума, где кто-то, возможно, уже умирал, а я целовала его, как будто завтра не существовало. Как будто не было королевства, долга, мужа. Как будто он был единственным, кто имел значение.

Когда мы, наконец, разорвали поцелуй, я задыхалась. Губы горели, в голове звенело, а в груди бушевало что-то необъяснимое.

— Возможно, это конец для всех нас, Бланка, — произнёс он с привычной насмешкой, и одновременно в его голосе было что-то мягкое.

— И девы-розы пьём дыханье — быть может, полное чумы, — вспомнились мне строки. Как нельзя более подходили они к этой ситуации.

Чтобы унять страх, холодком пробегающий по спине. Мне хотелось прижаться к Родриго Каста, чтобы забыть о том, кто бродит между нами незримой тенью.

О Чёрной деве.

— Откуда это?

— Так, поэт один сложил.

Сложит. В моём мире через несколько столетий.

— Как считаете, Мария умрёт? — мой голос дрогнул.

Фаворитка сделала мне много зла, но она была беременна, мне казалось кощунственным быть настолько сукой, чтобы откровенно радоваться её болезни. Даже если бы она поступила иначе на моём месте.

Если начну идти по головам, возможно, стану таким же чудовищем, как и она.

И было ещё одно: если она умрёт, а я сидела рядом, значит, и меня может ждать смерть?!

— Это было бы слишком легко для всех нас, — ответил Родриго. Едва коснулся моей руки и продолжил, глядя в глаза: — Важнее, что будет с нами.

Снова двусмысленность. С нами во время чумы или с нами, как с парой? Глупо, какая мы пара! Я, вообще-то, замужем.

«Возможно, скоро станешь вдовой», — нашептал противный голос в голове, и я сильнее сжала руку герцога.

Он ответил мне тем же.

Я посмотрела на него и ринулась прочь по лестнице. К себе.

Потому что в этот момент я поняла страшную правду:

Он мне не безразличен.

И это было хуже чумы.

Хуже смерти.

Шёл третий день, как я заперлась в своих покоях.

Двери в мои комнаты закрылись с глухим стуком, словно отрезая меня от всего остального мира. Где теперь царствовал витавший в воздухе аромат страха напополам с запахом уксусной воды.

Ирен заставляла трясущуюся Деузу и другую немую девицу, отданную мне в услужение герцогом, протирать все предметы по три раза кряду.

— Мы скоро задохнёмся от уксуса, — возмущалась Идалия, на что Ирен отвечала:

— Главное, чтобы не от чумы. Не нравится — ступай в коридор. А лучше проведай графиню Ридегейра.

И Идалия замолкала.

А Мадалена крестилась и читала молитвы, перебирая чётки.

Один Сирус был бодр и весел. Фабия, которая прикипела к нему больше прочих, по моей просьбе каждодневно выпускала его полетать над стенами замка.

— Хоть бы его коршун подрал! — мрачно пророчествовала Ирен.

Но жако неизменно возвращался, обычно через час. Садился на распахнутое окно, наклонял голову. Тяжело вздыхал и всё время говорил одно слово:

— Муча!

Чума то есть.

Я стала называть птицу — Мучача.

Сирусу так понравилось это слово, что он вставлял его через раз.

Ссорились ли фрейлины по пустякам, или Ирен распекала Фабию за то, что та бегает к мужу, Сирус слушал, а потом расправлял крылья и кричал, выпучив глаза: «Муча!»

А когда люди в страхе замолкали, добавлял: «Сирус здоров. Сирус хороший! Дураки все!»

Это было бы довольно комично, если бы не было так страшно.

Мария болела. С каждым днём, как писал мне герцог, надежда на её выздоровление таяла. О короле герцог не писал ни слова. Никто не знал в замке, насколько он плох. Знали, что жив — для подданных это было достаточно.

Ежедневно кардинал лично проводил мессу для обитателей замка. Я сидела отдельно на скамье в первом ряду, перебирая агатовые чётки, которые мне прислал герцог.

Тот устроился через скамью от меня, я чувствовала его взгляд в спину и не смела обернуться. Не слушала кардинала, страшно вращающего глазами и от того ещё более походившего на прислужника Смерти, не понимала смысла слов проповеди, что чума — наказание Божьи.

Мол, король наш принимает муки за всех нас. Как Христос, блин.

И в конце кардинал прибавлял, что всем нам стоит помолиться о здоровье графини и её ребёнка.

После мессы герцог в числе прочих подходил справиться о моём здоровье, как бы невзначай касался руки, затянутой в чёрную кружевную перчатку. А иногда смотрел так, что мне казалось: все видят моё смятение.

Несмотря на нависшую опасность и тёмные свечи, горящие повсюду в знак традиции — в доме Чёрная дева — я чувствовала себя окрылённой. Хотелось смеяться и танцевать.

Тогда я садилась напротив клетки попугая, стоявшей на круглом столике у окна, и щекотала его по брюшку. Сирус начинал с «Отстань, глупая девица!», и всё заканчивалось его жалобными притворными возгласами «Муча! Муча вас побери!»

Изначально Сирус говорил: «Отстань, глупая дура!», но Ирен выщипала в наказание несколько перьев из его хвоста, и жако пролежал на спине, задрав лапы пару часов. Изображал помирающего. Разве что язык набок не свисал.

— Ничего с ним не будет, с окаянным! — бурчала Ирен, поглядывая на птицу.

Даже поменяла ему воды в поилке. Фабиа уже была вся в слезах и даже советовалась с Мадаленой, где бы прикопать попугая после его кончины, чтобы цветочки на холмике вырастить.

Мадалена живо обсуждала тему захоронения Сируса, всё, что связано со смертью, вызывало у вдовы живейший интерес.

Мне всё это надоело, я нарезала грушу тонкими ломтиками и подсунула в кормушку.

Сначала жако не двигался. Тогда я накрыла клетку и отошла на час. Всё сожрал как миленький!

— Сладко! — приговаривал попугай на все лады, разными интонациями.

Особенно часто он звал меня по имени, как это делал герцог Каста.

Его голосом. Он звучал во мне, и я ощущала поцелуй на губах.

Прислонялась к резным дубовым панелям, чувствуя, как дрожь пробегает по телу.

Его поцелуй возрождался на моих губах снова и снова, в такие моменты в груди бушевал хаос — стыд, страх и что-то другое, отчего перехватывало дыхание.

Становилось больно дышать. Существовать. Больно и стыдно — кто-то скоро умрёт, а я наслаждаюсь жизнью!