Чтение онлайн

– Так ведь я же здесь, – старик виновато понурился.

– Толку от тебя! – рыкнула Ксения Тимофеевна так, что бедняга вздрогнул всем телом. Вероятно, она попросту срывала на нём всё то зло, какое не могла себе позволить излить на провинившуюся Бельскую. – Дверь запри, пока никто больше не заметил.

– Слушаю-с. – Сторож зазвенел связкой ключей и поковылял к двери.

Веленская наконец отпустила Лизу и пошла дальше уже более степенным шагом, каким по Смольному имели привычку передвигаться все классные дамы. Бельская старалась не отставать. На ходу она обтёрла заплаканные щёки рукавом, спешно пригладила волосы и попыталась придать себе более достойный вид.

Ей хотелось благодарить Ксению Тимофеевну и одновременно валяться у неё в ногах, вымаливая прощение. Но с этим стоило повременить. Сейчас эта милая, добродушная молодая женщина глядела на неё так, что у Лизы от этого взгляда горели уши.

Бельская в очередной раз порадовалась, что все отбыли в Мариинский смотреть оперу именно сегодня, а её новая комната находилась на первом этаже отдельно от дортуаров остальных смолянок.

Веленская проводила её до самой двери и чуть ли не втолкнула внутрь с единственным словом:

– Спать!

После чего Ксения Тимофеевна захлопнула дверь.

Её быстрые удаляющиеся шаги зазвучали эхом в опустевшем коридоре.

Оставшись в одиночестве в своей прохладной и сумрачной спальне, Лиза прислонилась к двери и медленно сползла на пол. Она обняла руками колени и снова заплакала. Горькие, беззвучные слёзы обожгли обветренные щёки.

Бельская оплакала своих любимых подруг Оленьку и Танюшу, бывших для неё сёстрами. Оплакала несчастного убиенного Николя, расставшегося с жизнью из-за невероятной глупости. Оплакала себя саму, одинокую и напуганную. Оплакала обманутую Ксению Тимофеевну Веленскую, которой пришлось пережить несколько ужасных часов в ожидании её возвращения. А ещё оплакала потерявшего невесту Алексея Эскиса, о котором думала гораздо чаще, чем хотела себе признаться. И мысли эти всё меньше походили на размышления о друге или вынужденном союзнике. Непростительное, постыдное притяжение не охлаждали никакие доводы. Юное сердце, даже загнанное в жёсткие рамки строгого воспитания, не могло жить без романтики. Одно лишь пугало: чтобы он не предал её безрассудное доверие. Чтобы не погубил, оказавшись дурным человеком.

Мелкая дрожь била тело. Сердце стучало со смесью страха, боли и облегчения.

Эта истерика не могла закончиться ничем хорошим. Лиза отлично это понимала, поэтому заставила себя встать с холодного пола. Она зажгла лампу, дёрнув за цепочку выключателя. Разделась. Умылась и привела себя в порядок ко сну, продолжая всхлипывать и мелко дрожать. Затем выпила выданные Эскисом капли. Тридцать вместо двадцати. После чего забралась под одеяло и скисла окончательно.

Когда она забылась сном, Лиза не запомнила. Ночь прошла в глубоком, блаженном покое. Её не тревожили кошмарные сны или пугающие шорохи. Но утро наступило совершенно внезапно.

Анна Степановна, со свойственной ей энергичностью, ворвалась в её комнату и распахнула шторы, впуская ясное, янтарное солнце.

– Bonjour, mon ange! [33] – весело возвестила классная дама. Её голос звенел так, словно бы она помолодела лет на десять. – Просыпайтесь скорее, Елизавета Фёдоровна! У меня для вас совершенно восхитительные новости: наша дорогая Натали возвращается в Смольный!

Лиза никогда не завидовала Наталье. Просто не уставала удивляться тому, как легко её подруга завязывала разговоры даже с малознакомыми людьми. Как непринуждённо она становилась частью любой компании, приковывая к себе взгляды. Рыжая, яркая и бесконечно обаятельная Наталья Францевна обладала острым умом и живым чувством юмора, который покорял всех вокруг. Наверное, поэтому Лиза приняла как должное, когда во время их визита в Архангельское в прошлом году выяснилось, что в невесты Николаю прочили именно Натали. Никто не сомневался в том, что Юсупова она очарует так же легко, как и всех вокруг. Однако Николя всех удивил, как обычно. А Лизу так и вовсе напугали его ухаживания. Отчасти потому, что она видела, с какой немой яростью на неё поглядывала рыжая подруга, оставшаяся без потенциального жениха.

Возможно, эта реакция Натальи сыграла решающую роль. Бельская отвергла всяческие знаки внимания со стороны юноши, тактично превратив всё в невинную дружбу, чтобы не делать больно подруге, которая уже видела себя хозяйкой несметных богатств. Но Натали это нисколько не помогло. Николя уехал в Европу, прихватив с собой Феликса. И теперь Лиза постоянно размышляла о том, как бы всё сложилось, будь она хоть чуточку менее упряма и не столь зациклена на безупречной нравственности.

Николая не стало. А она даже не могла ни с кем поговорить об этом.

На следующее утро после злополучной дуэли весь Петербург говорил о случившемся. Слухи дошли и до Смольного. В какой-то момент светский скандал обернулся глубокой трагедией. Но Лиза старалась держаться подальше от тех, кто при ней обсуждал дуэль между Юсуповым и Мантейфелем. Пред её внутренним взором отчётливо вставал бледный Николя с поднятым в руке пистолетом.

Пожалуй, единственным человеком, которому Бельская могла бы открыться, оставалась Наталья. И, к счастью, Свиридова сказала, что её подруга возвращается в Смольный на две недели, чтобы закрыть все пропуски в учёбе, а после отбыть с семьёй в Италию на каникулы.

Эта новость взволновала Лизу. Мыслями она металась от острой потребности упасть к Натали на грудь и разрыдаться, рассказав обо всём в мельчайших деталях, до горячей необходимости серьёзного разговора с ней же. Ведь Наталья могла знать нечто такое, что пролило бы свет на убийство Оленьки и Танюши. Раз уж у них были секреты от Бельской, Лиза с горечью признавала: три её подруги могли разделить и иные тайны. Достаточные для того, чтобы послужить поводом для убийства.

Однако, согласно телеграмме, Наталья прибывала поездом лишь на следующий день ночью. Лизе казалось, что к этому времени она сойдёт с ума от переживаний.

Девушка приняла ещё двадцать капель из выданного Эскисом пузырька, после чего приложила все усилия, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Последнее не составило особого труда, потому что главной темой для разговоров среди «белых» смолянок был минувший выход в свет. Они обсуждали, кто как держался и вёл себя. Не сутулился ли кто-нибудь? Не казалась ли одна из девиц «увядшим цветком» с плохой осанкой? В институте их обучали не только этикету, но и разной походке: городской, бальной, обычной светской и многим другим тонкостям. А для того, чтобы девушки научились правильно делать реверанс, в Смольный специально приглашали из Москвы лучших балетмейстеров Большого театра. Движения смолянок должны были выглядеть строгими и плавными, достойными имени своего института. Поэтому поход в оперу всегда становился для девушек особенно важным событием.

За завтраком Бельская вскользь расспросила одноклассниц о пьесе Вагнера, которую они посмотрели накануне в Мариинском. Но все их восторги слушала вполуха, потому что вновь мысленно возвратилась к Алексею Константиновичу. С ним они тоже обсуждали творчество немецкого композитора, а потом…

Её щёки вспыхнули, едва она вспомнила о том, как вдруг в отчаянном порыве накинулась на него с поцелуями прямо посреди Петербурга. Господи, спасибо, что он человек честный и не станет ни с кем этого обсуждать! Иначе бы она умерла на месте, не выдержав позора. Оставалась смутная надежда, что он списал всё на её женскую впечатлительность и шок после увиденного. Иначе она просто не сможет смотреть ему в глаза. А он ещё сказал, что хочет обсудить с ней то, что столь стремительно развивалось между ними…

– Елизавета Фёдоровна, а как прошёл ваш день? – весело спросила Варенька Воронцова, вырвав девушку из мучительных переживаний.

– О, – рассеянно протянула Бельская, – мы с Ксенией Тимофеевной посетили несколько храмов, помолились и поставили свечи за упокой Оленьки и Танюши, а после немного прогулялись в саду за монастырём.

Лиза бросила настороженный взгляд на свою классную даму. Но Анна Степановна не слушала её. В дальнем конце столовой она беседовала с другими учительницами. В их числе была и Веленская, невозмутимая и спокойная, как кремень. На Лизу она смотрела не более обычного и без какого-либо очевидного осуждения.