Проза

Шевченко глибоко любив і цінив Пушкіна, Лєрмонтова, Щедріна, Гоголя. Так само тепло і любовно ставився він до декабристів. Шевченко був близький до гуртка «Современник», що об'єднував кращих представників російської революційної демократії — Чернишевського, Добролюбова, Салтикова-Щедріна та інших.…

Вона вийшла на узлісся. Невидиме сонце, десь із-за її спини, поклало широкий промінь на степи, і от на пагорку побіч себе вона побачила церкву. Вона спинилась, і її серце пристрасно закипіло в передчуттях, кожним ударом припинаючи її до місця. Бо від церкви з горба врочисто сходив чернець. Ось підвів…

Та й змовк­ли ми. - Ви си­ро­тою зос­та­ли­ся змал­ку, Гор­пи­но? - знов пи­таю. - Нi, ме­не взя­то з сiм'ї ма­ленькою. Батька й ма­тiр лед­ве заз­наю. I во­ни чи пiз­на­ли б, упос­лi ме­не по­ба­чив­ши!.. Та не ба­чи­ли - вмер­ли. - А чо­ло­вiк ваш, не­бiж­чик, звiд­ки був ро­дом? - З то­го…

16 квітня Ще один московський вечір, коли за стіною грає на гітарі Женька Сельц, коли всі блукають коридорами, вправляючись у жартах з приводу завтрашнього екзамену з наукового комунізму. Нічого. Немає нічого нового. І це добре. Потужний рух не втомлює, він просто забирає усе твоє до останку. Як яблука…

Григорьев собрался с духом и, цепляясь за спинку кровати, встал на ноги. Редкая плисовая ткань билась парусом вокруг дрожащих икр. Комната перевернулась в его глазах, и он перевернулся вместе с комнатой, но устоял и, отплюнув горькую саливу, обрел привычное положение тела. Внутри у него будто цепами…

— Эй! — крикнул мужчина в балахоне чуть громче, а крысы прыснули по углам. — Ты жив? — Он присел на корточки и перевернул упавшую жертву на спину. Правая рука Сильвена была вывернута под неестественным углом, кожа на щеке содрана и набрякла капельками крови, которые висели крупными бусинами, словно…

Вспоминая все это, Павел улыбнулся: когда он и в другой раз провожал Галю, тоже накрапывал дождь, и опять ему обратную дорогу пришлось месить грязь. А потом подошло время уезжать самому Павлу. И на этот раз уже Галя провожала его. Это было осенью, но еще в самом ее начале, которое зовется в народе…

Дверь приотворилась разве на треть, и в образовавшуюся щель протиснулся субтильный желтоволосый человечек. Так и не решившись перенести в комнату все свое небольшое тело (одна нога оставалась за дверью), он широко, но виновато улыбнулся и пропел приятным тенором: — Ал-ло-чка, яичница с помидорками…

— Вас слушают. Что вы хотели? Лев Николаевич сейчас отдыхает. Я представился и услышал звонкий, почти девический голос: — Родя, а я вас помню! Вы тогда в красное кашне все время заворачивались. Это вы? — Я… — и глупее не мог спросить. — А вы были какая? Жена Хрустова рассмеялась: — Приезжайте,…

— Преступник… — робко говорит Воскресенская. — Какой преступник? Любой выбитый из общества человек. — Бомж. Смешки. — Кто сказал? Тишина. — Правильно сказал. Гаврилов, ты? — Я. — Ты пойдешь на Землю. — Мария Ивановна с шелестом разворачивает над доской экран, возвращается к столу и крутит…

Итак, в лесных кантонах Швейцарии осенью 1474 года начинается наша повесть. Два путешественника, один давно уже переступивший тот возраст, который называется весною жизни, – другой, по-видимому, не старше двадцати двух или двадцати трех лет, провели ночь в небольшом городке Люцерне, главном городе…

В пламенных выплесках рушились вокзалы и водокачки, депо и мастерские, горели на путях тысячи краснобоких теплушек, завивались стальными локонами взорванные у скрещений стрелок рельсы. Брошенными вьюками ложились в грязь и талый снег людские тела, глаголи виселиц протягивали в закурчавленные багровеющие…

Мины и снаряды пощадили домик тёти Ани, и всё равно он казался каким-то зыбким, как призрак дома. Тётя Аня сидела за столом точно такая же, какой и была до войны, разве только, может, седины стало больше. — Нина? Ты что ли? — скорее удивилась, чем обрадовалась тётя. — Вот ты какая стала. Невеста…

Неудивительно, что все наши девчонки восхищались Геннадием Славинским из пятнадцатой группы. Но никто не покушался на идеальную пару. Ну как же – там с первого класса, там все серьезно. Там настоящая любовь, ах-ах! Они не догадывались о моих чувствах, о бушующем вулкане внутри меня… Ожидание слишком…

– Алло… – Алло. Юлия? Простите, что вас потревожили среди ночи. – Слушаю вас. Медсестра тихо откашлялась. – Ваш муж умер четыре минуты назад. Примите мои соболезнования… Вам нужно приехать… Телефон падает. Гудки… Я умер только что. Не четыре минуты назад и не от остановки сердца. Я исчез…

В интернациональной секции уже было столпотворение. В основном провожающие. Пожилые люди. Женщины в пальто с норковыми воротничками, некоторые уже в таких же норковых шапочках-грибках. Мужчины в дубленках. И все со страдающими лицами. Опять смотрели два ее чемодана. Плюс толстый портфель, куда она…

И вдруг такое... Антонинино тело, такое сильное, такое крепкое, — та девочка, покусывающая травинку, — и вдруг лежит где-то в морге на холодном столе... Это было нелепо. Дико. Как же тогда жить ей, Дале Андреевне, со своим далеко не крепким организмом? Жить, ходить, есть, пить — и знать, что скоро…

– Я и так знаю, каковы его намерения, – возразил лорд Биденден. – Если же, братец, тебе до сих пор не пришло в голову, почему он пока ничего не сказал, то ты недотепа еще похлеще, чем я думал. Конечно, он надеялся, что Джек приедет в Арнсайд-хаус… и Фредди тоже, – добавил Биденден несколько пренебрежительно. –…

Я никогда не жалела о том, что попала в стриптиз, он на самом деле дал мне очень много, но я и никогда не жалела о том, что ушла оттуда. Мне интересно, почему другие девушки остаются, что их удерживает, что они получают от этой работы? Мне интересно, как ощущают себя мальчики стриптизеры на этой не очень…

– Ишь у вас порядки какие завелись! – У нас порядки этакие издавна ведутся. Аль не знаешь, неведомо тебе это? – Не все, парень, ведомо. Сидорка оглянулся и понизил, говоря далее, голос: – Не обо всем и говорить-то можно. Ино и помолчать надо. – Уж не потому ли вас там, на барском дворе, и дубасит…