Заметки о прозе Пушкина
Шрифт:
Приведу из той же статьи суммирующую часть, интересную для меня как выражение мнения, прямо противоположного моему:
«… Пушкин очень любил эпиграфы и удачности их выбора придавал большое значение… По рукописям «Повестей Белкина» и «Арапа Петра Великого» видно, как тщательно подбирал Пушкин свои эпиграфы, как затем заботился о воспроизведении их в печати. С Одоевским он обсуждал эпиграфы даже для чужих статей и брал у авторов их произведения для приискания эпиграфов к главам.
Манера и искусство эпиграфирования в основе принадлежит писателям Запада. Искусство это особенно поражает в произведениях Вальтер-Скотта. Поставленные над каждой главой его романов короткие цитаты из других писателей или из народных баллад остроумно и точно соответствуют содержанию глав, их настроению, резюмируют сущность повествования, предупреждая читателя и настраивая его к восприятию.
Любопытно то обстоятельство, что в эпиграфах Вальтер-Скотта цитируется вне связи с общим текстом цитируемого произведения, что цитируемое только в данном извлечении приобретает особенную силу и что поэтому чтение всего отцитованного произведения не могло бы ничего дополнить к этой силе, а даже разочаровало бы. Одним словом, эпиграф-цитата Вальтер-Скотта собственно не цитата, а создание самого Вальтер-Скотта. То же наблюдаем у Пушкина и тем большее право имеем сопоставлять его «Капитанскую дочку» в этом отношении с романами Вальтер-Скотта, что уже всеми установлено влияние этих романов на фабулу «Капитанской дочки».
Эпиграфы «Капитанской дочки» взяты не только из народной словесности. В некоторых главах Пушкиным выдвинуты вперед мотивы, характерные для дворянской среды XVIII века в разных стилях ее выражения, именно – мотивы столичной военщины и формалистики, военный и обывательский провинциализм, буржуазная сентиментальность, пиитический пафос, и потому эти главы освещены соответствующими эпиграфами-цитатами из стихов дворянских писателей второй половины XVIII века, с ярко выраженным стихом эпохи. Но все же основным источником освещения через эпиграф остается именно народная словесность» (А. Орлов, стр. 94–95).
У акад. А. Орлова есть свое представление о том, каким хотел показать Пугачева Пушкин. Пушкинские эпиграфы повели его в другую сторону, но он отрезал поводья.
Уважаемый и плодовитый исследователь не принял пушкинской системы эпиграфов.
Он сумел натыкать палки или, вежливо говоря, вехи, но не увидал по вехам плана и даже начал утверждать, что плана нет.
Белогорская крепость и ее комендант
Крепости по реке Яику стояли самые разнообразные, и не все они в военном отношении были ничтожны.
По-разному жили в них и коменданты.
Были и такие коменданты, которые, по словам самой Екатерины, являлись крупными помещиками, запахивая степь силами своих гарнизонов.
Один из таких комендантов, начальник Верхнеяицкой крепости Ступишин писал башкирцам во время восстания:
«Башкирцы! я знаю все, что вы замышляете. Только знайте же и то, ежели до меня дойдет хоть какой-нибудь слух, что вы – воры и шельмы – ждете к себе тех воров и им скот и корм и себе оружие припасаете… на вас со своей командой пойду и с пушками буду вас казнить, вешать за ноги и за ребра, дома ваши, хлеб и сено подожгу и скот истреблю… Сего числа около Верхнеяицкой пойман башкирец с воровскими татарскими письмами от злодея и ко мне оный башкирец приведен и я тому вору башкирцу велел отрезать нос и уши и к вам ворам с сим листом от меня посылаю».
Этот Ступишин замечателен еще тем, что при наступлении Пугачева оказался трусом, заперся в крепости, забрав в нее гарнизоны из соседних крепостей, умолял о помощи и Пугачева пропустил мимо.
Материал этого письма Пушкину был, вероятно, известен, и он в белогорской крепости показал судьбу подосланного Пугачевым башкирца.
Но тип коменданта Пушкин взял другой. Он описал офицера, выслужившегося из солдатских детей – коменданта захолустной крепости. Такие офицеры на линии были. Таким был капитан Крылов, который, правда, не занимал должности коменданта Яицкого городка, но умелыми распоряжениями спас и город и своего оробевшего начальника Симонова.
Офицер этот, отец нашего баснописца, был из драгун; семья после его смерти осталась настолько бедна, что 10-летний И. А. Крылов должен был поступить на службу писцом.
Рассказы о жестокостях русских колонизаторов остались у Пушкина в примечаниях и в текст попасть не могли по цензурным соображениям.
В заметках, представленных Николаю I как материал, который Пушкин не решился напечатать, сказано:
«Казни, произведенные в Башкирии генералом князем Урусовым, невероятны. Около 130 человек были умерщвлены посреди всевозможных мучений».
После этого Пушкин зачеркивает следующие слова, которые остались только в черновике:
«Иных растыкали по кольям, других повесили ребром за крюки, некоторых четвертовали».
«Остальных, – продолжает Пушкин в чистовом тексте, – человек до тысячи (пишет Рычков), простили, отрезав им носы и уши. – Многие из сих прощенных должны были быть живы во время Пугачевского бунта» (Пушкин, т. V, стр. 450–451).
Здесь видно, в каких тисках находился Пушкин. Он не решался даже процитировать документ.
Но запомнил он этот документ очень хорошо. Старый башкирец, принесший подметное письмо в Белогорскую крепость, происходит из этих прощенных.
Одновременно в нем восстанавливается и история башкирца, истерзанного Ступишиным.
Изувеченный башкирец должен был, как мы видели по первоначальным планам, быть одним из главных героев вещи.
В описании Белогорской крепости и ее коменданта Пушкин дал правильную картину, но не методом выделения ужасных подробностей, как это сделал бы, например, писатель натуральной школы, а методом описания ужасного как обыденного.
Попался старый башкирец. Идет допрос, насколько силен Пугачев:
« – А вот сейчас узнаем настоящую его силу, – сказал комендант. – Василиса Егоровна, дай мне ключ от анбара. Иван Игнатьич, приведи-ка башкирца, да прикажи Юлаю принести сюда плетей.
«Постой, Иван Кузмич» – сказала комендантша, вставая с места. – «Дай уведу Машу куда-нибудь из дому; а то услышит крик, перепугается. Да и я, правду сказать, не охотница до розыска. Счастливо оставаться» (Пушкин, т. IV, стр. 360–361).
Здесь мы видим, что пытали в крепости часто.
Когда комендант велит пытать башкирца, то рассказчик Гринев замечает:
«…приказание коменданта никого из нас не удивило и не встревожило» (там же, стр. 361).
Сцену пытки Пушкин не показал и заменил ее похвалою смягчению нравов. Но зато он дал точное описание башкирца. Это описание – одно из самых подробных у Пушкина.
«Я взглянул на него и содрогнулся. Никогда не забуду этого человека. Ему казалось лет за семьдесят. У него не было ни носа, ни ушей. Голова его была выбрита; вместо бороды торчало несколько седых волос; он был малого росту, тощ и сгорблен; но узенькие глаза его сверкали еще огнем. «Эхе!» – сказал комендант, узнав, по страшным его приметам, одного из бунтовщиков, наказанных в 1741 году. – «Да ты видно старый волк, побывал в наших капканах. Ты знать не впервой уже бунтуешь, коли у тебя так гладко выстрогана башка. Подойди-ка поближе; говори, кто тебя подослал?» (там же, стр. 361–362).