Заметки о прозе Пушкина
Шрифт:
Исторически Шванвич – богатырь. Отец его – соперник по силе Орлову.
Действие в первом плане начиналось в Москве.
Яицкий казак Перфильев был в делегации от войска к Екатерине.
Встреча происходит на кулачном бою. Богатыри, очевидно, оказываются равными по силе. Они дружат. Они встречаются потом, и, очевидно, Перфильев помогает Шванвичу. Когда Шванвич арестован, то другой богатырь – Орлов – выпрашивает ему прощение.
О том, как выглядит Шванвич, мы знаем из записи Пушкина.
«Шванвич такой же повеса и силач, как и они (Орловы)». О том, что Перфильев был богатырем, мы знаем из VIII гл. «Истории Пугачевского бунта». В описании казни Пушкин говорит:
«Перфильев, немалого роста, сутулый, рябой и свиреповидный».
Памятью об этой «орловской» стадии развития сюжета осталась не только дата 1762 г., но и эпиграф к главе I. У Пушкина он дан так:
Был бы гвардии он завтра ж капитан.– Того не надобно: пусть в армии послужит.Изрядно сказано! Пускай его потужит…. . . . . . . . . . . . . . .Да кто его отец?Этот эпиграф взят Пушкиным из комедии «Хвастун» Якова Княжнина. В дальнейшем я буду цитировать эту комедию по X тому «Российского Феатра», где она была напечатана.
Реплика, которую я сейчас приведу, принадлежит Верхолету, герою комедии, который выдает себя за графа. Ему отвечает положительный герой. Теперь приведем всю сцену:
В е р х о л е т (к Честону). . . . . . . . . . . . . . . . .Когда бы не таков он был и груб и рьян,То был бы гвардии он завтра Капитан.Ч е с т о нТово не надобно, пусть в армии послужит.В е р х о л е тИзрядно сказано; пускай ево потужит,Пускай научится, как графов почитать,И лутче бы отец ево не мог сказать. —Но кто ево отец?В «Словаре древней и новой поэзии», изданном в 1821 г., Николай Остолопов так определяет эпиграф:
«Одно слово, или изречение, в прозе или стихах, взятое из какого-либо известного писателя, или свое собственное, которое помещают авторы в начале своих сочинений, и тем дают понятие о предмете оных» (т. I, стр. 398).
Вещи Княжнина, из которых Пушкин взял этот эпиграф и эпиграф к поединку, о котором я буду говорить позже, в пушкинское время были хорошо известны и даже в отрывках приводились в «Учебной книге русской словесности» Н. Греча, выдержавшей к этому времени несколько изданий.
Эпиграф, начинающий «Капитанскую дочку», для читателя того времени говорил о гонениях, которые испытывал дворянин от ложного графа.
Этот эпиграф – не единственная неувязка, произошедшая от изменения сюжетной установки во время написания «Капитанской дочки».
Без вины Гринев, будучи записанным в гвардию, не мог попасть в армию, – об этом написал князь Вяземский Пушкину:
«Можно ли было молодого человека записанного в гвардию прямо по своему произволу определить в армию? А отец Петра Андреевича так поступил, – написал письмо к Генералу и только. Если уже есть письмо, то, кажется, в письме нужно просить Генерала о содействии его к переводу в армию. А то письмо не правдоподобно. Не будь письма на лице, можно предполагать, что эти побочные обстоятельства выпущены автором, – но в письме отца оне необходимы» (Переписка, СПБ, 1911, т. III, стр. 407).
В эпиграфе к главе II тоже сохранился след первоначального сюжета.
Сторона ль моя, сторонушка,Сторона незнакомая!Что не сам ли я на тебя зашел,Что не добрый ли да меня конь завез:Завезла меня, доброго молодца,Прытость, бодрость молодецкая,И хмелинушка кабацкая. С т а р и н н а я п е с н я.Этот эпиграф, как и остальные эпиграфы, взятые из народных песен, найден Пушкиным в чулковском сборнике «Собрания разных песен».
Эпиграф в основном окрашивается тем произведением, откуда он заимствован; это не просто строчка, а строчка, напоминающая о целом цикле явлений. Песня «Сторона ль моя, сторонушка» взята из части III собрания Чулкова. В этой песне рассказывается о судьбе молодого человека, воспитанного в неге и попавшего на чужую сторону. Кончается эта песня так:
Уберегла меня матушка,И от ветру, да и от вихарю,И от частого мелкого дожжичка.Не уберегла меня матушка,Что от службы да государевой,От чужой дальной сторонушки.Содержание песни подходит для эпиграфа «орловской» редакции. Но «прытость, бодрость молодецкая и хмелинушка кабацкая» к Гриневу повести не подходит.
Остатком старой мотивировки посылки героя в глушь является и вопрос, который задают Гриневу при приезде:
«Старичок своим одиноким глазом поглядывал на меня с любопытством. «Смею спросить» – сказал он; – «вы в каком полку изволили служить?» Я удовлетворил его любопытству. «А смею спросить» – продолжал он, – «зачем изволили вы перейти из гвардии в гарнизон?» – Я отвечал, что такова была воля начальства. «Чаятельно, за неприличные гвардии офицеру поступки» – продолжал неутомимый вопрошатель» (Пушкин, т. IV, стр. 332).
Таким образом, мы видим, что первый и второй планы оставили свой след в повести; Пушкин с ними жил долго.
Третий план определяется словами наброска предисловия:
«Несколько лет тому назад в одном из наших альманахов напечатан был…»
Эта отрывистая фраза, не дописанная Пушкиным, приводит нас к альманаху «Денница» (1834 г.), в котором было напечатано описание бурана. Буран в степи, в которой встречаются герои, стал местом новой завязки повести.
Автор отрывка – Аксаков.
Совпадения настолько близки, что позволяют датировать время написания глав плана не 1833–1834 гг., а прямо 1834 годом.
Оба плана друг друга продолжают. Третий план тоже написан в 1833 г., содержит в себе указание на любовную интригу и на невесту, просватанную очевидно, за более знатного соперника.
Действие начинается уже не в Москве.
Вот этот план:
Крестьянский бунт. – Помещик пристань держит, сын его.
Мятель – Кабак – Разбойник вожатый – Шванвич ст<арый> Молодой человек едет к соседу, бывшему воеводой – Марья Ал<ександровна?> сосватана за племянника, которого не любит. М<олодой> Шванвич встречает разбойника вожатого. – Вступает к Пугачеву – Он предводительствует шайкой – Является к Марье Ал. [Вешает] Спасает семейство, и всех.
Последняя сцена. – Мужики отца его бунтуют, он идет на помощь. – Уезжает – Пугачев разбит – Молодой Шванвич взят – Отец едет просить Екатерину. – Орлов – Дидерот – Казнь Пугачева. <1833–1834> (Пушкин, т. IV, стр. 592.)
«Дидерот», упомянутый в конце плана, жил в Петербурге с сентября 1773 г. по конец февраля 1774 г.
Пушкин знал записки княгини Дашковой, в которых приведен ее спор с Дидро о рабстве крестьян.
Поэтому предполагали даже, что Дидро должен был быть введен в повесть не для того, чтобы высказывать свои мысли, а для того, чтобы дать возможность Дашковой высказать свои сентенции: «просвещение ведет к свободе; свобода же без просвещения породила бы только анархию и беспорядок».
Эти сентенции будто бы были очень близки и Пушкину и совпадают с сентенциями Гринева.