Заметки о прозе Пушкина
Шрифт:
Эта запись возможна стала только после пути, проделанного через «Дубровского» к Пугачеву.
В анализе прозы Пушкина Белинский во многом был впереди не только современных ему критиков, но и наших исследователей пушкинской прозы, которые потратили на нее так много времени и старания.
Белинский первый дал интереснейшее сопоставление «Дубровского» и «Капитанской дочки»:
«Дубровский» – pendant к «Капитанской дочке». В обеих преобладает пафос помещичьего принципа, [2] и молодой Дубровский представлен Ахиллом между людьми этого рода, – роль, которая решительно не удалась Гриневу, герою «Капитанской дочки». Но Дубровский, несмотря на все мастерство, которое обнаружил автор в его изображении, все-таки остался лицом мелодраматическим и не возбуждающим к себе участия».
2
Белинский считал Пушкина выразителем «помещичьего принципа», он писал, что Пушкин нападает на все то в этом принципе, что противоречит гуманности, но отстаивает и защищает самый принцип.
Конечно, здесь наш великий критик ошибся в определении идейной, принципиальной сути творчества великого поэта.
Дальше Белинский анализирует характер героини:
«…Но всего лучше – характер героини, по преимуществу русской женщины. Уединенная жизнь и французские романы сильно развили в ней не чувство, не страсти, а фантазию, – и она считала себя действительно героинею, готовою на все жертвы для того, кого полюбит. Покуда ей приходилось только играть в роман, она делала возможные безумства; но дошло до дела – и она принялась за мораль и добродетель. Быть похищенною любовником-разбойником у алтаря, куда насильно притащили ее, чтоб обвенчать с развратным старичишкой, – казалось для нее очень «романическим», следовательно, чрезвычайно заманчивым. Но Дубровский опоздал, – и она втайне этому обрадовалась, и разыграла роль верной жены, следовательно – опять героини…» (Белинский, т. XII, стр. 217).
В этих словах Белинский подходит к реальному анализу повести.
Белинский говорил о том, что полного анализа пушкинской прозы ее современники не дали: «…Пушкин (в последний период своей жизни) перестал быть выразителем нравственной настроенности современного ему общества и… отселе он явился уже воспитателем будущих поколений. Но поколения возникают и образуются не днями, а годами, и потому Пушкину не суждено было дождаться воспитанных его духом поколений – своих истинных судей» (там же, стр. 28).
Сам Белинский разделил ошибку современников.
Нам, знающим «Бедных людей» Достоевского, легче оценить «Станционного смотрителя», мы, зная «Историю одного города» Салтыкова-Щедрина, вернее оценим «Летопись села Горюхина».
Поэтому и сейчас имеет смысл заново пересмотреть вопрос о «Повестях Белкина» и проанализировать «Дубровского» и «Капитанскую дочку» в их связи.
Нам интересно понять, почему реальный Гринев даже Белинскому казался слабее романтического Дубровского.
«Повести Белкина» были напечатаны Пушкиным без своей фамилии.
Они начинаются предисловием, дающим биографию вымышленного лица – Ивана Петровича Белкина.
Белкин описан как смиренный человек, мало образованный, получивший образование у деревенского дьячка.
Одновременно с повестями Белкина Пушкин пишет «Историю села Горюхина», в которой он снова возвращается к образу Белкина.
Автор «Села Горюхина» сам уроженец этого села, как и Иван Петрович Белкин. Белкин «Повестей» родился в селе Горюхине в 1798 г., автор «Истории села Горюхина» родился там же в 1801 г. Других противоречий в биографии нет.
В тексте предисловия к «Истории» есть даже ссылка на «Повести».
«…Принялся я за повести, но, не умея с непривычки расположить вымышленное происшествие, я избрал замечательные анекдоты, некогда мною слышанные от разных особ, и старался украсить истину живостию рассказа, а иногда и цветами собственного воображения» (Пушкин, т. IV, стр. 138).
«Повести Белкина» примыкают к таким произведениям, как «Вечера на хуторе близ Диканьки», изданные пасечником Рудым Паньком, и к «Досугам инвалида» Ушакова.
Эти книги не имели фамилии автора на титульном листе и начинались курсивом напечатанным предисловием, представляющим собой новеллу о рассказчике.
Может быть, книги эти по своей литературной форме восходят к так называемым «пустынникам», – нравоописательным очеркам начала XIX века, которые давались как результат литературных записей смиренного, с литературой не связанного человека, выведенного в начале книги.
В ранней своей статье, написанной еще в 1819–1820 гг., Пушкин сам говорил о «пустынниках».
Он отрицал необходимость выведения условного персонажа для циклизации очерков.
«Должно ли сперва поговорить о себе, если захочешь поговорить о других? Нужна ли старая маска Лужницкого пустынника для безымянного критика Истории Карамзина? Должно ли укрываться в чухонскую деревню, дабы сравнивать немку Ленору с шотландкой Людмилой и чувашкой Ольгою? Ужели, наконец, необходимо для любителя французских актеров и ненавистника русского театра прикинуться кривым и безруким инвалидом, как будто потерянный глаз и оторванная рука дают полное право и криво судить и не уметь писать по-русски? Думаю, что нет, и потому не прилагаю здесь ни своего послужного списка, ни свидетельства о рождении, ни росписи своим знакомым и друзьям, ни собственной апологии» (Пушкин, т. VI, стр. 7).
Против такой циклизации высказывался тогда и не только Пушкин.
Почти то же писал Николай Полевой.
«Пустынники» были уже архаическим жанром для нравоописательных очерков, но умирал и сам нравоописательный очерк.
Система циклизаций возродилась при создании новой, реалистической новеллы.
Пасечник Рудый Панько своим другом имеет Инвалида. [3] Оказалось, что для того, чтобы создать новую прозу, нужно «прикинуться безруким или кривым».
3
См. повести Ушакова «Досуги инвалида» (Москва, 1832).
В «Повестях Белкина» самого Белкина не видно.
«Повести» построены сюжетно-сложно, с эффектными развязками, с определенным ироническим отношением к героям.
В «Барышне-крестьянке» мы встречаем ссылки на Жан-Поля Рихтера, латинские цитаты, английские выражения, французские разговоры.
Попытки связать тон повести с образом издателя – нет.
Правда, в «Выстреле» есть второй рассказчик, который частично совпадает с Белкиным, но и он сложнее Белкина.
В «Истории села Горюхина» значение сказа активней и глубже.
При помощи введения наивного историка, с узким кругом знаний, со старомодной образованностью, дается пародия на обычную историю России.
Иногда пародируются и более новые явления историографии. Например, по поводу беременности пастушки историограф Белкин записывает:
«Глас народный обвинил болотного беса, – но сия сказка недостойна внимания историка, и после Нибура непростительно было бы тому верить» («История села Горюхина», Пушкин, т. IV, стр. 142).
Белкин вкладывает в «Историю села Горюхина» бессознательную иронию.