Чтение онлайн

Если Господь создал их кровоточащими, на то есть причина.

Я — эта причина. Я — всё это. Я — Дьявол. Я — даже этот грёбаный Бог!

Идите ко мне, мои овечки, чтобы я мог перерезать ваши шлюшьи глотки! Чтобы я мог вспороть ваши обезьяньи животы! Вы даёте жизнь, я раздаю смерть. Кто, по-вашему, побеждает? Уж точно не ёмкость для спермы, которая служит вам улыбкой.

Потому что они забирают у тебя всё и не оставляют ничего. Я стану для неё всем. Я стану для неё ничем. И на этот раз я сделаю всё как надо.

Женщины.

Глава 24

Труп перед завтраком.

Эмилия

Работный дом

Ламбет, Лондон

31 августа 1888 года

Сопровождаемые густым охристым дымом лондонского тумана, мы вместе вступаем на территорию дома Ламбета, уже проснувшегося, несмотря на ранний час.

Учреждённый новым законом о бедных 1834 года, этот работный дом был обязан предоставлять работу мужчинам и женщинам, поражённым нищетой. Хотя «заперты» было бы более точным словом. Приличное общество Лондона, не желая более видеть, как его неимущие оскверняют его мостовые, вымощенные лицемерием, сочло за благо собрать их в этих центрах, где долгие часы работы соседствуют с антисанитарией и недоеданием. Прибыв во двор, к внушительной водонапорной башне, я с ужасом созерцаю усталые и грязные лица камнедробильщиков через решётки их камер. Задержанные на долгие часы, они смогут выйти оттуда, только переправив на другую сторону решётки достаточный вес требуемых обломков. По словам Дориана, большинство из них в итоге покончат с собой, когда других сошлют в колонии. Хотя я тоже отнимаю жизни, мне достаточно увидеть эту жестокость, облачённую в псевдоблаготворительность, чтобы вновь почувствовать себя человеком.

Внезапно один из рабочих отпускает непристойность в мой адрес, вызывая убийственный взгляд Дориана. Его скрытая угроза вскрыть тому грудную клетку его же киркой заставляет грубияна отступить в глубины своей клетки. Крепко сжав мою руку, он затем заставляет нас ускорить шаг, направляя нас в женские кварталы.

Едва мы переступаем порог мрачного краснокирпичного здания, как инспектор Грэм бросается нам навстречу, его шляпа-гомбург расплющена в нетерпеливых руках.

— А, вот вы наконец! Я начал беспоко…

— «Наконец»? — шипит Дориан, в то время как я издаю тихий зевок. — Сейчас 4:30 утра, Томас. В такой час твоя грубость должна была бы, скорее, сплющиться вместе с твоим головным убором и ползти перед нами на брюхе.

Облако страдания омрачает шоколадные глаза инспектора.

— Я... Простите, — заикается он. — Но вы были мне нужны. Доктор Ллевеллин ещё на дежурстве, и я не знаю, через сколько времени он прибудет.

Несмотря на наши разногласия, его смятение вдруг пробуждает во мне жалость. По опыту знаю, насколько жестоким может быть мой опекун со своими использованными инструментами. Он выбирает их, манипулирует ими, вероломно пользуется ими, чтобы затем убрать их в свой саквояж коварного стратега. При этом тщательно стерилизуя их чувства фенолом своего язвительного красноречия.

Потребовалось бы куда больше, чтобы очистить твои, не так ли, Эмилия? Не бойся, твоё лезвие, раскалённое огнём твоей ненависти, в конце концов их прижжёт.

Краем глаза я наблюдаю за ангельскими чертами моего дьявола-наставника. Даже измученный и разъярённый, его лучезарная стать не перестаёт завоёвывать мои мрачные благосклонности. Бабочка, привлечённая соблазнительным пламенем рептилии, — вот кто я такая. Нет, лучше заморозить моё лезвие своим безразличием. Однако даже лёд его глаз не кажется мне достаточно холодным для такого подвига.

Я переношу внимание на полицейского, чьи слезящиеся зрачки раздирают моё сердце, полное снисходительности. В конце концов, между осуждёнными на тщеславный костёр Дориана мы вполне можем поддержать друг друга.

— Не за что извиняться, инспектор Грэм. Если не считать недосыпа моего кузена. Мы вернулись с бала очень поздно, вчера вечером.

Вспышка изумления пробегает по омрачённому лицу его бывшего любовника. Затем, кратко кивнув, он дарит мне благодарную, виноватую улыбку, в то время как мой опекун рычит справа от меня.

— «Сегодня рано утром». Семантика, min sommerfugl.

Я поворачиваюсь к нему с насмешливым видом.

— Это улучшило бы ваше настроение, милорд?

Гроза в его радужках утихает в люциферианском спокойствии, которое не сулит ничего хорошего моему.

— О, многое могло бы его улучшить, Эмилия, — шепчет он вкрадчивым голосом.

Как если бы у нас не было зрителей, его похотливый взгляд задерживается на моём пурпурном лифе, заставляя мои щёки окраситься в тот же оттенок. В лихорадке я откашливаю своё смущение, вызывая его удовлетворённую усмешку.

В одно садистское мгновение его выражение снова становится суровым, он поворачивается к Грэму и продолжает более твёрдым тоном:

— Как, например, труп перед моим завтраком. Итак, Томас, я надеюсь, ты не собираешься кормить меня пустотой своего присутствия.

Инспектор переминается с ноги на ногу, покусывая свои тонкие губы.

— Нет... конечно нет. Я... Следуйте за мной, это сюда.

Моя рука всё ещё лежит на предплечье Дориана, мы на расстоянии следуем за силуэтом полицейского, чья походка более тягучая, чем обычно, ведёт нас по тёмным коридорам дома.

Когда мы сворачиваем на очередном перекрёстке, небольшая стая индюшек в белых униформах возбуждённо кудахчет, уставившись на сверхъестественную красоту хищника рядом со мной. Их непристойные замечания заставляют меня непроизвольно вонзить ногти в бархат его пиджака.

Он усмехается и наклоняется, чтобы тихо прошептать мне:

— Нет нужды так вонзать свои коготки, min sommerfugl. Знай, что я предпочитаю убийц медсёстрам, и намного.

Я пожимаю плечами, надеясь развеять своё ликование от этого приятного заявления.

— Разумеется, милорд, ваш эгоизм не способен оценить сестёр милосердия.

Его мясистый рот опускается на мою шею.

— В самом деле, — выдыхает он хриплым шёпотом. — Он предпочитает смириться со своим желанием к тебе.

Моя реплика, перехваченная неверным порывом его обольщения, я отвечаю неубедительным тоном.

— Я предпочла бы ваше отречение.

Его зубы покусывают мочку моего уха. Я задыхаюсь, едва сдерживая предательство своего удовольствия.

— А я — твою покорность в моих простынях.

Со вздохом фрустрации я заставляю своё здравомыслие разбить его чары и отстраняюсь от его губ, наталкиваясь на осиротевший взгляд моей родственной души. Пренебрегая его разочарованием, пропитанным злобой из-за моего отказа, я вскидываю подбородок и провозглашаю резким голосом:

— Это было бы равносильно тому, чтобы подарить вам моё тело, милорд. И тогда я бы ничем не отличалась от этих сиделок.

Его зрачки застилают ясность его радужек тьмой.

— Не может быть дарением то, чего мы оба требуем друг от друга годами.