Чтение онлайн

Я раздражённо цокаю языком, когда инспектор Грэм, в нескольких шагах от нас, замирает перед приоткрытой дверью. Робким жестом он манит нас следовать за ним.

— Перестаньте играть со словами, Дориан, — торопливо призываю я его.

Его звонкий смех вибрирует на моей коже, жаждущей его ласк. Пока Грэм проходит первым к входу в то, что, похоже, является лазаретом, Дориан пропускает меня вперёд, не преминув оставить за собой последнее слово в нашей разнузданной дуэли:

— Тогда перестань нам сопротивляться, Эмилия.

Глава 25

Надежда остаться в нём

Эмилия

Морг, лазарет дома

Ламбет, Лондон

31 августа 1888 года

Заметив мой озабоченный взгляд, устремлённый на его больную ногу, Грэм неожиданно мягким тоном произносит:

— Лондонская сырость не слишком способствует заживлению моей раны, мадемуазель.

В самом деле, я помню, как во время разговора два года назад он рассказывал мне о падении в канаву, случившемся при первой встрече с Дорианом.

— Вам больно? — спрашиваю я из чистой вежливости.

Он кривится и с грустной улыбкой указывает на силуэт своего бывшего любовника, уже хлопочущего над трупом.

— Меньше, чем иные вещи.

По непонятной причине я чувствую себя обязанной разделить его печаль.

— Я узнала...

— Я знаю, — мягко перебивает он меня. — Иначе вы бы не говорили со мной с такой заботой.

Я морщу нос, сознавая эту правду.

— Сказать, что мне жаль вашей утраты, было бы ложью, инспектор. Однако...

— Вы сожалеете о своей.

Я вздрагиваю, когда он продолжает с виноватой гримасой.

— Не поймите меня превратно, мадемуазель. Я всего лишь мужское отражение того горя, которое вас ожидает. Нам с вами известно, насколько Дориану нет до нас никакого дела.

Он злобно усмехается.

— Мы для него так же важны, как его драгоценные рубашки. Разумеется, вы другого оттенка, но наша участь одинакова. В конце концов, он обменяет вас на другую.

Моё сердце мечется в груди, уязвлённое этой очевидностью, которую я знаю своей.

— Я знаю, — выдыхаю я.

Он удивлённо поднимает бровь.

— В таком случае, зачем вы всё ещё рядом с ним?

Я задумчиво наблюдаю за великолепным мужчиной и привязчивым зверем, которые знаками подзывают меня присоединиться к ним. Я отхожу от порога и поворачиваюсь к Грэму, мои губы смирились с моим влечением.

— По той же причине, по которой вы продолжаете привлекать его к своим расследованиям, инспектор: надежда остаться в нём.

?

— Итак, у нас есть неизвестная женщина, найденная на Бак-Роу, сообщение поступило от Чарльза Кросса, возчика по пути на работу. По его словам, жертва, возможно, ещё дышала. Руки у неё были холодные, но лицо ещё тёплое. Он не сразу заметил раны, вероятно, из-за темноты. Констебли Тейн и Нил из столичной полиции были уведомлены, и, как ты можешь догадаться...

— Их дилетантизм привёл к тому, что они зачистили место преступления? — подсказывает едким тоном Дориан.

Грэм кивает, принимая удар на себя за своих коллег.

— К счастью, мои люди, размещённые в районе Бетнал-Грин после дела Табрам, сообщили мне. Я немедленно потребовал забрать дело у инспектора Спратлинга, пока он не наделал ещё глупостей. Вот почему Скотланд-Ярд берёт расследование под свой контроль, — хвастается он.

— И каким образом твоя некомпетентность может этому помешать? — насмехается мой опекун.

— Дориан, — вступаюсь я за полицейского.

Его лоб хмурится от холодной неприязни.

— Ты берёшься быть адвокатом этого ничтожества?

— Я берусь быть судьёй вашей жестокости, милорд. Перестаньте его мучить.

Он наклоняет голову набок, в его зрачках, ставших дикими, притаился зловещий огонёк.

— Мучить? Должен ли я подробно описать тебе пытки, которым моя плоть подвергла его тело? Его вопли удовольствия не показались мне такими уж мучительными.

Я краснею от негодования и сосредотачиваюсь на трупе, чтобы заглушить его дьявольский смех и возмутительное видение их обоих, разгорячённых похотью.

Лежа на спине, с полуприкрытыми веками, усопшая взирает на меня почти сонным взглядом, затуманенным вечным покоем. Её загорелое лицо, ещё не тронутое посмертной маской, несёт на себе лёгкий шрам на лбу, который, судя по виду, восходит, вероятно, к детству. Седые волосы и выступающие скулы позволяют мне предположить преклонный возраст. Я продолжаю осмотр на её шее, полуотделение которой свидетельствует о жестокости нападения, несмотря на небольшое количество крови. Мои внимательные глаза скользят по старому ульстеру бордового цвета, задранному выше её женского естества, украшенному семью пуговицами с изображением женщины верхом на лошади в сопровождении мужчины. Прелестная пасторальная сцена, тонущая в трагической кровавой реке её кишок, с силой вырванных наружу из живота.

Ожерелье , — думаю я.Кричащее, гнилое ожерелье из внутренностей, которое он, должно быть, хотел забрать с собой . Волны возбуждения восхитительно пробегают по моему позвоночнику. Я уже представляю, как эта новая жертва разливает свои порочные кишки на нашем операционном столе. Я буду резать медленно, нежно, получая злорадное удовольствие, причиняя ей боль, которую она испытывала от своих жертв, прежде чем уступить место художественному таланту Дориана. Тогда я буду следовать его инструкциям, и вместе мы подпишем это новое полотно, достойное галереи нашего Ада.

— Эмилия, что ты скажешь?

Я вздрагиваю от низкого тембра моего партнёра, безмолвно ругая себя за недостаток такта. Думать о том, как развлекусь с её палачом, — это оскорбление для её жертвенности, лежащей передо мной. Моё умозаключение должно сначала воздать ей мою смертельную дань. Затем, и только затем, я наконец смогу развлечься. Внезапно я задыхаюсь, осознав суть своих грязных мыслей.

Дьявол, во что я превращаюсь? Почему моя слюна вдруг стала металлом во рту? Почему мои пальцы дрожат от того, что не могут удержать скальпель? Я тихо стону и опускаю испуганные глаза на эти руки, дрожащие от убийственного нетерпения. Моя паника готова закричать о моём гнусном преображении, когда успокаивающий шёпот гнездится в глубине моего уха:

— Я знаю, что ты чувствуешь, min sommerfugl. Не бойся, это придёт. Ещё немного терпения.

Я поворачиваюсь к своему подобию, чей зловещий взгляд обезболивает мою вину. Как ни странно, знание в самой глубине моего существа, которое разделяет с ним, что он чувствует то же самое, успокаивает мои моралистические тревоги.

Неправильно истолковав моё смятение, Грэм с его артишоковым цветом лица бормочет своё отвращение:

— Извините, что прошу вас об этом, мадемуазель, я знаю, как трудно на это смотреть, но мне нужен ваш опыт. Как он мог... действовать?