Чтение онлайн

— Только эмансипация, милорд. Государь не может терпеть угнетателя.

— Будь осторожна, Эмилия, — смягчаюсь я. — Если ты продолжишь в том же духе, твои лести приведут тебя в мою постель задолго до того, как ты сможешь держать её матку в руках.

Её лицо, омрачённое лицемерной тенью приличий, она берёт щипцы, которые в выдохе называет Pozzi, затем захватывает шейку матки и резким движением тянет её на себя.

Жалобные стоны акушерки сопровождают своей погребальной песней этот маточный взлёт.

— Я предпочитаю такую форму гинекологии, милорд, — хлестко отрезает она.

— Очень жаль, min sommerfugl. Мои познания в этой области, к сожалению, ограничены. Но как тиранический «государь», я желаю знать каждого из своих подданных досконально.

Её лезвие уклоняется от моей реплики, принимаясь терпеливо вырезать ткани вокруг матки, одновременно заставляя меня передвигать зеркала по мере своих разрезов.

Обиженный её затянувшимся молчанием, я намеренно ослабляю твёрдость своей позиции в тот момент, когда она заканчивает, вызывая её рык гнева.

— Милорд, вы расслабляетесь! Какой смысл во всех этих боевых искусствах, если вы не можете как следует удерживать два жалких зеркала?

— О, мне жаль, min sommerfugl, — скрежещу я сквозь зубы. — Видишь ли, твоя дерзость имеет свойство заставлять дрожать мои убийственные порывы.

Она выпрямляется и испепеляет меня взглядом.

— Обуздайте их хотя бы на время моей операции. Моё тело всегда будет здесь для вашего наказания.

Зверь наклоняет голову набок, живо заинтересованный её подразумеваемым предложением.

— Неужели это приглашение, Эмилия?

Она заикается, исправляя свою ошибку, продиктованную бессознательно её чувственной склонностью.

— Я… нет, я… Вы отвлекаете меня, Дориан! Прекратите немедленно! Тем более что я приступаю к деликатной фазе.

Я облизываю губы своим похотливым языком.

— Объясни её мне, Эмилия, я жажду учиться.

Она с трудом сглатывает и снова сосредотачивается на своём творении.

— Я должна освободить матку от всех плотских пут. И для этого мне нужно перерезать обе маточные артерии.

— Хм, это может сильно кровоточить, — замечаю я. — Ты уверена, что хочешь действовать таким образом?

Я поворачиваю голову, чтобы обратиться к акушерке, чьи глаза закатываются от боли.

— Вы не сможете сказать, что я не ходатайствую в вашу пользу, мадам.

Я гримасничаю, подбородком указывая на сиденье Эмилии.

— Хотя меня беспокоит главным образом судьба вот этого.

— Съёмное, милорд.

Я издаю преувеличенный вздох облегчения.

— Правда, я забыл. В таком случае, ты имеешь моё полное одобрение. Вы тоже, мадам. Истекайте кровью сколько позволит ваше тело, не стесняйтесь ради нас. Но всё же старайтесь избегать моей рубашки, я к ней привязан.

Ученица насмехается над учителем своим лукавством.

— Разве она не тоже съёмная, Дориан?

Мои губы растягиваются в дьявольской улыбке.

— Только наедине.

Остаток её урока вырывается из её горла, сжатого моими призрачными пальцами.

— Итак, я говорила об артериях. Видите, милорд, если присмотреться, они не прямые, как на анатомических рисунках, а скорее зигзагообразные.

Загипнотизированный её учительским тоном, я наклоняюсь над этими сосудами.

— О, в самом деле.

— Знаете, почему?

Я улыбаюсь перед её уверенностью, охотно поддаваясь этой битве знаний.

— Я отдаю свой раздвоенный язык бабочке, Эмилия. Как я тебе говорил, мой опыт ограничивается исключительно мужским телом.

Проблеск досады аргументирует её коварный оскал.

— Если бы вы проводили меньше времени с месье Грэмом или месье Уайльдом, вы бы лучше знали женскую анатомию, Дориан.

Её ревность накатывает на мои вены, впрыскивая антидот к яду, который я намеревался влить ей своим красноречием.

— Я не против дополнительных занятий, профессор.

Она заикается в ответ.

— Знайте, что когда женщина беременна, милорд, матка увеличивается в объёме, чтобы вместить плод, отсюда её извилистый вид, который позволяет ей приспосабливаться к этой трансформации.

— Чудо природы, — восхищаюсь я. — Какое удовольствие — вырезать его, зная его извилины! Благодарю тебя, min sommerfugl.

Удовлетворённая, она возвращается к своей практике и перерезает артерию. Немедленно поток крови пятнает её пальцы, погружая органы в настоящую кровавую оргию.

Я украдкой наблюдаю за лицом моей протеже, чья бесстрастная маска трескается от демонической радости. Её сверкающие радужки погружаются в алый алкоголь, опьяняясь пузырьками гемоглобина, которые искрятся в бегстве этой ничтожной жизни. Этот убийственный пир распространяет свой вкус на её алые губы, которые она сжимает от жадности, спеша скрыть своё наслаждение за маскарадом целомудрия.

Не от меня, моя бабочка, — хочется мне прошептать ей. — Не тогда, когда ты стоишь рядом с тем, кто отнял у тебя девственность.

Твоя невинность может гнить на шесть футов ниже в гробу твоего прошлого, всё, что я вижу в тебе, — это будущее. Моё. Твоё. И всех тех, кому однажды выпадет привилегия излиться на твоё лезвие.

Я с обожанием созерцаю её черты, освобождённые от всякой морали, и внезапно её ощущения становятся моими.

Наши истерзанные души вместе очищают смертельный яд нашего лишения. Я чувствую, как её сущность завоёвывает мою боль, соблазняет её, ласкает. Её тепло обвивается вокруг моего сердца, бьющегося в том же бешеном ритме, что и её. Будь оно похоронено, обращено в прах, в пепел в очаге моего безумия, оно ответит на её зов.

Зов её души, её половины, её законной наследницы.

Я вздрагиваю, когда её страстная улыбка распространяет свою лаву по моим сосудам, воспламеняя мою нервную систему, вырывая один за другим когти моего дяди, вонзённые в мой разум.

Мгновенно я выдыхаю свою боль, когда мигрень изгоняется гейзером моего обретённого рассудка. Мои мысли становятся светом, моя ярость — тьмой. Краски оживают, сияя более ярким блеском. Кровь становится рубином, её глаза — сапфиром. Звуки взрываются в нежной гармонии. Кожа, которую пробивают, пульсация её сонной артерии. Всё усилено. Всё возвеличено. Я жив, мёртв среди живых, и всё же в этот миг у меня возникает ощущение, что я издаю свой первый крик.