Чтение онлайн

Я аккуратно накрываю его ладонь своей, мол, невежливо вот так явно тыкать в людей. Но киваю – вижу, о ком он говорит: стриженный и ряженный под казака удалец.

– Это бывший депутат парламента. Теперь глава инвестиционного фонда по должности и бандурист по призванию – твое любимое слово «призвание».

Y тихонько рассказывает мне о других собравшихся, пока те возбужденно горланят, жестикулируют, смеются, бьют в невесть как оказавшиеся здесь барабаны и поднимают тосты.

– Господа!.. – ревет тем временем финансист-бандурист. – Господа!.. Важное дело делаем, правильно говорю?

Слышится громкое, нестройное и не вполне трезвое «да!».

– Вот и я говорю. Юридич-ч-чески, товарищи, мы уже вопрос проработали, «юриди-чче-че-ски» – слово-то какое заковыристое! Но этот толстосум может и откупиться. Отт-и-ик!.. – купиться, господа. Поэтому, если кто-то еще что-нибудь может придумать, прошу выска-!..

На главной сцене фестиваля в это время начинает звучать зажигательная музыка, а затем и молодецкий мужской голос, который накрывает собой все пространство, так что речь финансиста-бандуриста тонет в мощной звуковой волне и уже не разобрать, о чем он говорит. Видно только, как раззевается его рот. Затем он беспомощно машет рукой и задвигается куда-то в глубь собравшихся.

– Я их всех люблю, – шепчет мне прямо в ухо Y. – Это мои друзья. Всех люблю.

Y сегодня тоже со всеми пьет, поэтому я впервые вижу, как заблестел его взгляд и движения рук стали чуть более размашистыми. Наверное, вино развязало ему язык, так как Y продолжает:

– Они все хорошие ребята. Не последние люди в городе, совсем не последние, но по ним никогда этого не скажешь, нет ни высокомерия, ни спеси. Только простота. Интеллект. Взаимовыручка. Короче: друзья. Мне хорошо с ними. Вот как с тобой…

Взгляд Y с каждой минутой блестит все больше, но речь покуда совершенно осмысленная. Раньше Y никогда мне ничего подобного не говорил.

– Да, прямо как с тобой.

К нам подходит группа юнцов, с виду студенты, которые только что выступали на сцене. Они отчего-то смотрят на меня, и вдруг один, тот, который солировал, спрашивает будничным тоном – так, если бы мы были сто лет знакомы:

– Ну как?…

Я растерялась. Но тут слышу голос Y:

– Молодцы! – он старается перекричать шум со сцены. – А тебе как исполнение? – это уже действительно ко мне.

Гром на сцене в эту минуту смолкает, поэтому Y говорит уже тише, не дожидаясь моего ответа:

– А сыграете и нам?… Моей девушке, пожалуйста?

Я зарделась, Y притянул меня к себе поближе, ребята переглянулись, и через несколько секунд заговорила гитара, тихонько зашелестел саксофон. Солист сейчас поет без микрофона, и это звучит гораздо ближе и интимнее, чем со сцены.

На нашу компанию начинают обращать внимание прогуливающиеся, и к концу песни вокруг собирается небольшой кружок. Когда солист замолкает, слышатся нестройные аплодисменты и несколько голосов из круга скандируют «браво».

Солист смущенно улыбается. Он и правда молодец. Я ему тоже аплодирую – его проникновенность меня тронула.

– Ну как?… – снова спрашивает Y.

Я одобрительно киваю: действительно неплохо.

– Это мои. Я их тоже люблю, – говорит Y и жестом подзывает к себе солиста.

Пока они беседуют, финансист-бандурист, по-видимому, узрел свободные (то есть мои) уши, склоняется ко мне и шепчет громким пьяным шепотом:

– Игрек-то их поддерживает, скажи, он молодец ведь, да?…

– То есть?

– Ну, спонсирует их. Ты не знала?… И-иик!

Нет, я не знала. Я вообще все больше понимаю, что знаю Y очень мало. Ничегошеньки не знаю, можно сказать.

– Что тебе тут обо мне наговорил этот оболтус? – возвращается Y.

– Что ты спонсор этих молодых музыкантов.

– А-а… это. Это неважно.

– Как неважно?

– Да и не спонсор вовсе – слишком громкое слово.

– А кто же тогда?

– Я бы сказал: сочувствующий. Вижу – молодые талантливы. Ну и… Чем могу.

– Что «ну и»?…

– Говорит, что п-п-о-о! – могает по мелочи, Лана, – снова вмешивается бандурист. Его голос с каждой минутой все больше булькает, глаза соловеют. – Скромный он у нас просто – привыкай. Жилье ребятам снимает. Д-диск ии-ик!.. помог записать… Когда дд-иик!.. – енег не хватает, бывает, платит им что-то вроде зарплаты, чтобы держались… Святой он у нас, короче… Знала, что Святоша – его прозвище?… Знала?…

– Ладно тебе, угомонись, брат, разошелся, – говорит Y и уводит бандуриста к машине. – Поспи немного, – доносится до меня его спокойный голос.

– Ну что?… – говорит мне Y, когда возвращается спустя несколько минут. – Может, будем уже ехать, ты как? Эдик – это его настоящее имя – подустал за сегодня, завезем вначале его, а потом сами домой, ладно?…

Я растерянно киваю и даю себя увезти.

В последние месяцы я так замкнулась на себе, что совершенно не замечаю никого вокруг.

– Эгоистка, – когда-то в детстве говорила мне с ехидцей мать.

– Эгоцентристка! – бушевала она позднее, когда я окончательно перестала слушаться, наоборот, все сказанное ею подвергала нещадной критике за фальшь. – Не будет жизнь крутиться вокруг тебя, запомни это: не будет!..

И не крутилась (тут она была абсолютно права). Никогда. Это мне приходилось изловчаться, подстраиваться, приспосабливаться к жизни, к людям, к обстоятельствам.

– Но эгоистка – это хорошо, – парировала, бывало, Кира. – Все мы эгоисты. Кого ни спроси – для всех собственные интересы превыше всего. А если все-таки выше не собственные, а чужие, такая личность больна, уж поверь мне.

Я ей вполне верю.

– Только оно, конечно, неплохо бы все же чуять грань, за которую преступать чревато, – как в самопревозношении, так и в самоуничижении. Понимаешь, о чем я?…

Иногда мне кажется, что понимаю, иногда – нет. Как же ту самую грань почуять?…

Вот, наверное, именно сейчас я ее и пропустила. Во всяком случае, что я знаю о Y?… Знаю, что первая любовь его бросила, когда ему было семнадцать, ведь тогда он был хилым и неуверенным в себе. Знаю, что напоследок он пообещал (ей или себе?) «стать мужиком», потому и подался в летное училище. Знаю, что писательство для него – ремесло, а не дело всей жизни. Знаю, что играл в политику. Знаю, что ни на чем особенно ни циклится: пока идет – хорошо, нет – значит нет, придумает что-то другое.