Чтение онлайн

Существует довольно расхожее мнение, что мы, каждый в отдельности, – это сборный образ, нечто среднее, от пяти человек нашего ближайшего окружения, тех, с кем мы больше всего общаемся. То есть, получается, я – это двадцать процентов от Киры, Аллы, отца, романов-антонов-викторов. Взяла от каждого из них понемногу.

Не верю – это как-то примитивно и поверхностно. А как же месяцы размышлений? Годы неудовлетворения и исканий?… Разве все они – это не я?… Если следовать этой теории, то нет – они пустое. Главное во мне – это страхи отца, ирония Киры, взбалмошность и непостоянство Аллы, и остальные – так, по мелочи.

М-да, результат – устрашающий!

И это я?…

(Действительно примитивная теория.)

Перечитала пару строк выше и поразилась: в перечислении своих отца-кир-алл и других я не упомянула… Y.

Почему?…

Тут есть о чем крепко задуматься.

Почему я не упомянула его, хотя именно сейчас он для меня – самый близкий и понятный из всех, понимающий и разделяющий? С момента нашей встречи я больше всего общаюсь именно с ним – он заполонил мое пространство. С его появлением я сумела наконец сказать Антону последнее слово и ощутить невероятное облегчение. И сейчас мне уже кажется, что именно тогда, в середине апреля, во мне и начала полноправно вступать в свои права какая-то новая энергия, откуда-то рождаться и прибывать, ускоряя бег событий.

Теперь же я Y в этом перечне совершенно не вспомнила.

Я уже много раз думала: все потому, что он в моей жизни нов. Не знал, какой я была, не видел, как жила, не застал, как металась. Он появился именно тогда, когда я многое из себя прежней оставила в промозглой осени и морозной зиме. Я даже как-то однажды неожиданно для себя сравнила Y с лучом света в своей заскорузлой жизни.

Он нов, а они – нет. Они вроде бы еще пока есть, но уже не так важны, как были в моей бывшей жизни – той старой и заскорузлой. Или они так и остались в ней, в той старой?… Так и не перелистнули страницу на новую?…

А вообще, были ли должны?…

Нет, серьезно?…

Не уверена.

Моя жизнь, мои мысли, мои страхи – мои страницы.

У них – свои. Жизни, страхи, страницы. Желания, планы, надежды.

И листать они могут так, как им лучше всего подходит. Или не листать вовсе.

Да?…

М-да…

Наверное, этот процесс неизбежен: расхождение с теми, кого когда-то хорошо знал. С кем делил мнения, мгновения и чаяния. Бывает даже, хлеб и ложе. Но вот что-то начинает неуловимо и незаметно, но верно и неотвратимо меняться в ком-то из нас – во мне, в нас, в них, в ком-то или чем-то еще. Двадцатипроцентная копия пятерых своих ближайших знакомых начинает вдруг мигать в своем окружении, как звезда на небосклоне, вот-вот готовая покатиться вниз. Она начинает меняться, хотя заметить, где и когда начало между нами рваться, не всегда возможно. Но вот мятежник (-ца) уже набирает силу, волнуется, набухает, увеличивает или уменьшает проценты, общие в ней с пятью другими, проявляет признаки беспокойства, вводя в замешательство всю стройную и чуть дремлющую до этого систему. А потом – тихо и незаметно, а то и бурно и больно – разрывает привычный круг. Отрывается от тех пяти, оставляя их в изумлении, разочаровании, расхолаживании, непонимании.

Можно ли что-то с этим поделать?… Остановить процесс?

И стоит ли?…

Выйдя из порта и проплыв некоторое время параллельно или простояв вместе на приколе, корабли потом расходятся, один на зюйд, другой – на вест.

Если расхождение со старым неизбежно и процесс не остановить, почему же тогда месяцами, а то и годами лежит на душе тяжесть?… И есть желание задержать тех пятерых – не отпускать?…

И почему, когда я наконец отпустила Антона, мне полегчало, а сейчас, ощущая расставание с прежними отцом, Кирой и другими, – становится грустно и пусто?…

Я уже давно знаю ответ на свой вопрос, почему я не вспомнила Y среди своих пятерых.

Y – это новая я.

Отец, Кира, Антон, Алла и другие – это я старая.

И между ними если не пропасть, то различие значительное. (Отец, конечно, с большой оговоркой: он все же отец, а я дочь, и общение между нами не должно прекратиться; к этому обязывает если не радость и желание, то кровные узы и моральный долг. Но суть от этого не меняется.)

Вот только отказаться в одночасье от прежних воспоминаний, впечатлений и пережитого опыта я не могу, поэтому, наверное, так пока и буду цепляться за те отношения, которые уходят в прошлое.

Отец и Y давно видят розовые сны. (Нет, они не расквасили друг другу носы за прошедшие пару дней, но отношения между ними застряли на какой-то странной помеси уважения и ненависти: вроде бы на дух друг друга не переносят, но и расстаться неспособны, поучают и возмущаются, прислушиваются и негодуют. За глаза же (то есть в разговорах со мной) отзываются друг о друге с комично гипертрофированным пиететом: «Пап а (ударение на последнем слоге на французский манер) у бабы Приськи творога купили?… Челом ему за это – обожаю творог». – «Барин уже встали?… Нет еще? Встанет, вели надеть сапоги и чесать ко мне на поляну, я кое-что нашел».)

Отец уже скоро, наверное, встанет – подходит его время, он жаворонок.

Снова немилосердно запели цикады и разошлись лягушки. Где-то вдалеке послышался звон молочных бидонов и мычание коров – их гонят на выпас.

Я слышу, как сопит во сне Y и кутается в одеяло.

Светает.

К завершению катится эта деревенская ночь и мои первые труды. Я ставлю жирную точку. Вернее, сразу две – в последней фразе городского гида «Секреты старого Киева» и романе «Когда зацветает горный вереск».

Мой прежний босс Виктор когда-то говорил: когда мечта сбывается, чувствуешь пустоту и усталость. Поэтому я ждала этого момента с опаской.

Но ничего подобного не случилось: у меня – дикий прилив сил и энергии!.. Ощущение – будто гора с плеч свалилась (теперь я понимаю это буквально), и я могу воспарить над комнатой, своим домой, Киевом – всем миром!.. Взмахнуть руками и лететь, и никто не в силах меня остановить.

Хочу летать!

Летать!..

Прямо сейчас мне даже совершенно неважно, будут ли мои книги продаваться, станут ли они источником дохода – это не имеет никакого значения. Это совершенно неважно, ведь главное – их писать!.. А потом – ставить последнюю точку в тексте и ниже на странице – дату, когда роман написан. Именно они – точка и дата – самое вдохновляющее, что только изобрело человечество!..

ТАРАМ-ПАМ-ПАМ! Тарам-пам-пам!!

Я лечу!..

Бейте, литавры, играй оркестр: Я – ПИСАТЕЛЬ! И хочу громко всем об этом заявить!

Эй, мир, ты слышишь меня, мир? Я люблю тебя! Я узнала: твои планы подчас хитры и неочевидны, полны препятствий и невзгод – ты не давал мне писать столетиями, но все равно ты прекрасен, и я люблю тебя, мир! Именно сейчас, когда за окном встает бледное осеннее солнце, я это чувствую особенно отчетливо – мою грудь распирает и щиплет глаза. Ты мне очень помогаешь, мир, спасибо тебе!

А еще я очень горжусь собой. По-настоящему горжусь. И даже не могу себя пожурить за нескромность – не получается!.. Широко улыбаюсь и ничего не могу с этим поделать. Мне так легко дышится, с ума можно сойти – сносит башню на плечах. Так не дышалось год назад, два, пять, в моих первых агентствах и даже в студенчестве. Кажется, что после того, как в текстах появились последние точки и даты, я стала наконец собой. Той самой Ланой Косьмач, которой всегда должна была быть. Той самой четырнадцатилетней Ланой, которая вдохновенно исписывала ручкой листки, ладони, щеки и за ухом. Той самой, которая еще не услыхала: «Ты так пишешь, будто тебе не четырнадцать, а восемьдесят четыре…».