Чтение онлайн

Орды людей в парках на холмах – пары, парочки, семьи, компании, кагалы, ватаги и целые батальоны. Все громогласно вопят, пьют пиво, ржут неистовым смехом, чавкают и сморкаются, грызут чипсы, семечки и ногти, размахивают руками и остальными органами, прикрикивают на детей, нетерпеливо переминаются в очередях, чтобы зайти внутрь поглазеть (неважно, куда и на что) и сфотографироваться.

Фуникулер забит. Никогда больше он не скрипит более натружено, чем в мае. Здесь разные языки, цвета лиц, фигуры и фактуры. Вспышки камер и щелчки затворов фотоаппаратов напоминают легкий артобстрел.

Таксисты взвинчивают таксы, гостиницы – цены номеров, рестораны – размеры чаевых.

А у меня – работа, работа, работа.

Не так.

РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА РАБОТА

(«Дорогая, ты там еще жива?» – это Y. – «Уже близка к кладбищу. Но пока держусь. Одно хорошо: нет ни времени, ни сил для вредных чувств и мыслей. Для меня это сейчас полезно». – «Ладно. Еще один бонус: потом, когда подсчитаешь деньжата, увидишь, что стала миллионером, не меньше». – «Надеюсь». – «Ну, держись там. Скучаю… Думаю о тебе… Целую».)

Туристы, гости, приезжие. Личности, персоны, фигуры. Лица, группы, толпы. Физиономии и физиомордии. Вопли, сопли – Вавилон.

С утра до ночи.

Я так не пахала лет сто.

Точнее – никогда с момента увольнения из агентства.

Задняя точка в мыле, на глазах пелена трудового пота.

Улицы города для меня сейчас словно закупоренные вены – ни пройти, ни протолкнуться.

Музеи и галереи напоминают чудовищ, пасти которых заглатывают жаждущих культуры целыми толпами.

Княгиня Ольга, князья Владимир и Ярослав – личные враги. Интересно, им икается на небесах? В этом мае я их вспомнила не реже тысячи раз. И столько же – всякий другой гид города.

Уже хочу в отпуск.

Или – на пенсию.

В крайнем случае, просто выспаться и найти наконец укромный уголок, в который еще не забредал ни один киевский турист. Чтобы посидеть в тишине хотя бы пару часов.

Сегодня я назвала Y циничным мерзавцем и погнала прочь.

– Убирайся из этого дома и моего сердца, поганец! Тебе здесь не место! – разорялась я целое утро.

Y лучезарно улыбался.

– Как ты можешь быть таким… таким… таким двуличным?! Таким… драконом! Ангельская одна голова и совершенно дьявольская, трухлявая – другая?!. Как ты можешь быть таким двойственным, ты, медведь полысевший, горгона сапожная, мухомор плюгавый?…

Я бешено каталась по полу, носилась из одной комнаты в другую, стучала сразу всеми дверями в доме.

– Не хочу о тебе ничего ни знать, ни слышать, мордоплясия твоя страшилищная, – Н.И.К.О.Г.Д.А.!! Забудь, что знал меня когда-то, забудь, что прервал мой сон одним нечистым утром. Вон, говорю!..

В ответ Y улыбался еще лучезарнее, прямо искрился добротой и кротостью. Я же изловчилась и вытолкала искрящегося Y за дверь (он если и сопротивлялся, то не всерьез) и закрылась на все замки.

Больше ни за что не снюхаюсь с этим мордофилей. Никогда! Пригрела такого «жаба» на груди.

«Жаб» между тем тихонько поскребывал дверь снаружи и негромко и ласково витийствовал:

– Ну впусти меня, о строжайшая из дев, разгневанная лань, впусти своего скакуна… Впусти, ибо скакун твой нафиг отморозит на лютом холоде свое причинное место…

Когда мы ссорились, Y по обыкновению переходил на высокопоэтичный (читать: «высоконеуместный») язык мифов, сказаний и сказок, чем – тьфу! – заразил вот и меня.

(Кстати, любопытно, что думают соседи, если наблюдают за Y за дверями?)

– Что ты несешь, скакун ты поганый?… Какой лютый холод – плюс тридцать на дворе. Лето!

– А ты посиди здесь сама – в позоре и тапочках.

И почти сразу же без перехода:

– Ну впусти меня, серна миндалеокая, впусти свою горгону сапожную – кстати, филологическое наблюдение: почему именно сапожную? – впусти своего медведя полысевшего. Впусти, ибо ты же знаешь – все равно без толку. Не исправлюсь.

Да, знаю – этот гад не исправится. Так и будет лечить и калечить, бичевать и помогать, нести ахинею и сеять истину. Это-то меня и бесит.

Я отперла замки, но не саму дверь, и закрылась в спальне, повесив снаружи табличку: «Мухоморам хода нет».

Так и сидела, невольно подслушивая, как Y разводит бурную деятельность по телефону.

– Так… Да, давай, конечно. Это важно. Нет, надо стоять до последнего и не дать этому сукину сыну все поломать. Не дать!.. – взревел Y. – Не он строил, не ему ломать. Кого, ты, кстати, знаешь, чтобы поговорить? Чтобы не допустить? А?… Ага. Ну вот и поговори. Давай, давай. Отзвонись потом. Ладно.

Немного погодя:

– Ну что, поговорил?… И как он? Обещал подумать? Ну, пусть думает, сволочь, пусть думает – есть над чем репу почесать. Говорю же, не он строил, не ему ломать. Да-да… Ладно. Только держи вопрос на контроле и меня в курсе, хорошо?

Вслед за этим:

– Валентина Митрофановна, Валентина Митрофановна, да-да, здравствуйте… Да, чем вам помочь?… Ага. Ага. Договорились. Смотрите, что мы сделали: во-первых, наши юристы уже подключены, они прорабатывают правовые аспекты, какие законы нарушены, о чем именно иски подавать. Завтра, думаю, мы уже будем готовы с этими самыми исками обратиться в суд. Это первое… Да, да, конечно. Второе: на нашей стороне депутаты Киевсовета, они соответствующее запретительное постановление должны подготовить и зарегистрировать для голосования. Голосование должно быть в начале следующей недели. Так, это второе. Что вы говорите?… Ага. Конечно, можем. Как скажете. Третье: я договорился с несколькими сообществами – в воскресенье на развалинах фабрики будет организован фестиваль искусств. Сцену поставят, песенные коллективы выступят, картины, скульптуры, мастер-классы. Что?… Да-да, это заполнит пространство людьми и покажет невозможность воткнуть этого бетонного монстра посреди такой улицы… Да-да, конечно. Перезвоните, когда сможете говорить, я жду.

В соседней комнате все на время стихло.

Бетонный монстр – это новый гигантский бизнес-центр. Который один из самых известных толстосумов Украины намеревается вонзить в самое сердце старого Киева – в Андреевский спуск. Для этого его наемники экскаваторами разрушили старую советскую фабрику (туда ей и дорога), а заодно и несколько старинных исторических особняков – это-то и всколыхнуло город, как, впрочем, и сама идея соорудить на старинной улице, чем-то напоминающей парижский Монмартр, уродливое здание-шахту, очередную стекляшку высотой с километр и такими же космическими ценами на квадратный метр арендуемой площади.

Наутро, когда советская фабрика лежала в руинах и по ее остаткам еще ползали экскаваторы, у будущей «стройки века» собралось не менее тысячи киевлян, требуя остановить незаконное и несогласованное с горожанами уничтожение исторической улицы.

Именно с этими горожанами и общался Y. Он действительно проделал все то, о чем говорил некой Валентине Митрофановне (не она ли – тот известный историк и академик ZZZ, по чьим книгам я училась в школе?): юристы работали, городские депутаты суетились, подготовка фестиваля шла.