В летаргию и обратно
Шрифт:
Не согласна.
Долгое время, пока в моей голове был Антон, я могла дышать. Могла надеяться. Могла утром просыпаться, пить кофе, проживать свой день. Могла строить планы. Вечерами стучать по клавишам компьютера, продолжая писать свою первую книгу, как он того когда-то хотел. Бродить по городу в поисках материала для этой самой книги и наблюдать. Могла думать, спорить и бросать вызов. Шагать в пугающую неизвестность. Смогла вдохнуть всей грудью и прыгнуть вниз в бурный поток, не зная, куда меня вынесет. Могла надеяться, что в один прекрасный день я ему скажу: «Смотри, подлец, а я-то ведь сумела!..»
– И не важно, что с Антоном я, может быть, больше никогда не встречусь. Главное, что он, паршивец, есть в моей голове. Меня это здорово заводит, – так однажды, еще осенью, я парировала Кире, которая в очередной раз озаботилась моим спасением и уже открыла рот, чтобы прочесть новую лекцию.
По сути, совершенно неважно, что вела меня за собой обида, ненависть и горечь. Они лучше, чем аморфное прощение, моральное нытье и нюни типа «я буду выше всего этого».
Не буду.
«Антон, дорогой! Спасибо за письмо, за то, что сообщил, что женишься и счастлив. Поздравляю!
Только знай: я всегда буду тебя ненавидеть. Всеми фибрами своей пусть мелкой, не способной прощать душонки. Ненавидеть – и наплевать. Буду вспоминать о тебе с неизменным раздражением и гневом – ты, сволочь, так и не разглядел, на что я способна. Да ты совершенно меня не знал. И, не узнав, променял на другую жизнь. И проваливай, слабак!..
Не знаю, как сложится твоя жизнь, но я больше никогда не буду за тобой бегать – неинтересно. Ни звонить, ни писать. Мы вряд ли когда-нибудь снова встретимся – незачем.
Знай только одно: ты все же сыграл в моей жизни роль. Очень важную роль. За которую я тебе всегда буду благодарна. Ты вывел меня из спячки. Из беличьего колеса и крысиных гонок. Встряхнул. Столкнул из лодки в бурную реку, не спросив, умею ли я плавать.
Я выплыву. И если до сих пор не у берега, то все равно гребу.
И это – ОПЫТ. Бесценный. Волшебный пинок под зад, который дорогого стоит. За это я тебе, поганец, благодарна.
Кстати, желаю и тебе когда-нибудь испытать такую вот ненависть-благодарность. Это – мощно!..
Ну и – счастья в жизни, конечно.
Лана».
– Так о чем ты, Кир, хотела со мной поговорить?
– Да т-так. В общем-то, именно об этом, хотя какая теперь разница?… Ты уже все знаешь.
– Нет, выкладывай.
– Антон вчера ко мне приходил.
– ?!..
– Да, его красивая задница провела два часа на моем самом лучшем гробу орехового дерева.
– Ты никогда не говорила, что считаешь его задницу красивой.
– Э-э-э… Просто моего любимого г-гроба достойно только все самое лучшее. Поэтому пришлось сделать реверанс его заднице – для статус-кво. Понимаешь?…
– А.
– Он появился на пороге офиса и попросил поговорить.
Я с опущенной головой остервенело колочу кофе.
– Как раз говорил, что вернулся из Сингапура и вскоре женится на этой Марии. Мы разговаривали битый час. Антон много извинялся за тебя – не пойму, почему передо мной – это же были ваши отношения, а не н-наши. Я ему и посоветовала сказать тебе все самому, без посредников, так смелее и честнее.
– Извиниться – дело двадцати секунд. Ты говоришь, что разговор длился долго…
– Да. Антон что-то говорил о своей Марии и о вас. О тебе. Я слушала и наблюдала. Ты знаешь… Не вижу я там счастья, у Антона с этой его Марией, действительно не вижу. Нет его там. Звучит, я бы сказала, некая неясная обреченность – новая в нем для меня. Есть какое-то мелочное самодовольство – тоже для меня новое. Есть попытки утешения самого себя, что отхватил неплохой – да что там говорить – красивый и радующий глаз, но – все-таки трофей. Трофей, который можно добавить к своим достижениям, а не партнера, с которым готов строить жизнь. Фраза, которая лично меня покоробила, не знаю, как ты к ней отнесешься… Короче говоря, Антон упомянул, что теперь, с Марией, ему «не стыдно выйти в люди». Именно поэтому мне и показалось: Мария – это трофей. И некий компромисс с самим собой. Может быть, я ошибаюсь.
В общем, говорил Антон о том, что с Марией ему гораздо проще живется. Все понятно и наперед угадываемо, а оттого спокойно. С тобой ему всегда хотелось большего. И еще он все время ждал. Ждал, что вот-вот ты одумаешься, остановишься, «расцветешь», как выразился Антон, «раскроешься в полноте своей, покажешь масштаб». Он ждал, а этого все не происходило. Наоборот, от года к году, от месяца к месяцу все якобы становилось только хуже и больше запутывалось и откладывалось.
Я молчу – я это и так знаю.
– Мне показалось, что он сожалеет о вас, но именно потому, что все получилось вот т-так, с такой развязкой. С Марией же он ничего не откладывает в долгий ящик неопределенности – все идет своим ч-чередом. От Марии он не ждет и архисвершений. Да, она в определенном смысле неглупа, но без амбиций и внутренних терзаний. Хочет простых вещей: спокойной жизни, тихой гавани, детей. Звезд с неба не хватает, за журавлем в небе не г-гонится. Вернее, журавлем в небе, дескать, считает его, самого Антона, и верит, что ей повезло – ведь таки за него ухватилась. Не спорит, разделяет взгляды Антона, сговорчива, удобна, готова к компромиссам (моя версия: «податлива и легко лепится, перенимая его взгляды и копируя манеры, становясь зеркалом». Думаю, это ближе к-к истине). Он, Антон, мол, для нее – все. Центр вселенной, вокруг которой она готова вращаться. В общем, он произносил это все как мантру, и это было похоже на внушение самому себе. В Антоне происходит перемена – факт… Как-то уменьшается порыв, что ли… Не знаю причин и что з-за этим кроется, дорогая, но в чем-то я его понимаю, в чем-то – нет. А в чем-то мне его очень жаль.
– Ладно… Все кончено, – наконец произношу я. – Все действительно кончено.
В течение многих последних месяцев меня откровенно мутило от боли, жалости, тоски, гнева, а потом и отвращения, когда я вспоминала обо всем этом и размышляла, почему Антон так поступил, в чем именно была моя вина и ошибка и были ли у нас вообще шансы на совместное будущее. Но именно сейчас, в моей кухне за третьим кофе, после того, как я с яростью нажала на кнопку «Отправить письмо», а Кира снова заговорила об Антоне, о нас с ним и его жене, я выслушала ее абсолютно равнодушно, неожиданно осознав, что это мое письмо Антону действительно стало прощальным.
Он больше бессилен причинить мне боль, зацепить, взволновать, а тем более парализовать душу, волю и разум. Я уже даже не злюсь на него – выплеснутое в письме стало той последней каплей, которую, наверное, мне надо было вылить уже давно. Я отпустила себя. Отныне я свободна.
Сумасшедший месяц май
В мае Киев живет совершенно особой жизнью.
Туристы наводняют улицы. Мавзолейные очереди в Софию и Лавру. Не протолпиться на Андреевском спуске. Человеческое море у Андреевской церкви. Десятки рук, одновременно полирующих попу Свирида Петровича и нос Прони Прокоповны. Столпотворение длиною полдня у музея Булгакова. Летние террасы кафе забиты. К смотровым площадкам не подойти.
Благоухает сирень. Колонны людей в Ботаническом саду.
Блестит Днепр. Нагруженные телами прогулочные теплоходы тонут в громкой музыке, пивной пене и шашлычном дыму. Густо шевелятся острова, особенно по вечерам, в кустах здесь по-интимному жарко.
Буйство каштанов на Крещатике. Вечерами бесплатные дефиле киевлянок на высоченных каблуках в новых кофточках. Они смешиваются со множеством приезжих. Глядя на орду красивых женщин, парни всех возрастов и национальностей громко прищелкивают языками и сворачивают головы. Натиск красоты и кокетливой полунаготы убивает – мужчинам впору надевать защитные доспехи.