Чтение онлайн

– Готовься, – говорит он мне после того, как уже отдал подписанный листок и вернул ручку владельцу. – Возможно, придется прятаться. Но если внимания немного, то это не обуза. Наоборот.

Чтобы успокоить взволнованный вопиющим несоответствием мозг, я иногда во время бесед с Y закрываю глаза – тогда со мной остается только его голос. В таких случаях Y часто улыбается и аккуратно отбрасывает прядь моих волос с лица за плечи. Его ладонь при этом касается моей щеки и плеча как будто не нарочно и не спешит уходить.

Но я дала себе слово: для меня это знакомство важно только в качестве мастер-класса опытного писателя неопытному. Все – больше ничего.

(Кстати, теперь, когда я знаю и вымышленный псевдоним, и настоящее имя, понимаю: ни одно, ни другое ему не подходит. Поэтому не могу называть его иначе как Скандальный Писатель Y, или просто Y – «игрек».)

– Записала?… – спрашивает Y.

– Угу. Наметила. Дома оформлю в красивый текст.

– Молодчина. Две отличные от первой версии считай своим домашним заданием. И, кстати, лучше не прибегай к оценочным суждениям – «это плохо» или «то-то хорошо». Не морализируй – это лишнее. Просто описывай. Пусть читатель делает собственные выводы. Он тебе за это будет благодарен.

У Y снова такой же странный взгляд, который я никак не пойму. Он не то шутит, не то говорит серьезно. И голос именно такой, как я люблю: уверенный, сильный, умный. Чуть ироничный.

– Что у тебя сейчас точно хорошо получилось, то есть абсолютно и полностью, – между тем продолжает он, – так это описание мяса. У Эмиля Золя с его «Чревом Парижа», думаю, зачет ты бы получила.

И немного погодя:

– А теперь задам тебе свой главный вопрос.

– Да?

– Зачем тебе на модной художественной выставке три килограмма мяса?

На выставке мы с Y задумчиво бродим по залам, пытаясь понять, что своими работами хотел сказать художник.

Мы слышим хрюканье и видим огромный аквариум-лабиринт со свиньей, чуть дальше стоят человечки из проволоки, везде висят огромные фотографии на полстены, до половины замазанные краской. Далее по залам – множество других подобных экспонатов.

Люди ходят чаще всего парами или небольшими группами и негромко (а то и громко) переговариваются. Мы с Y невольно подслушиваем.

– Смотри-смотри!.. Какая замечательная хрюшка.

– Да уж. Даже свиньи, похоже, разбираются в искусстве, а мы с тобой нет.

Смотрительница зала – молодой женщине с мальчиком лет шести:

– Тише, пожалуйста. Женщина, скажите ребенку, чтобы не шумел. Здесь нельзя кричать.

– А что, здесь кто-то спит, мам?

– Нет, сынок.

– А что, кто-то кушает? Или читает газету?

– Нет, Юрасик.

– Как странно… А то папа, когда кушает, всегда читает газету и просит меня не шуметь.

– Нет, папы здесь нет, это музей, солнышко.

Две дамы дважды бальзаковского возраста в шляпках, перчатках и шерстяных пиджаках фабрики «Дарничанка» сидят на белой лавке. По-видимому, уже насмотрелись, теперь делятся впечатлениями.

– В наше время мы тоже ходили в музеи, помнишь, Люсь?…

– Ага… Я больше всего любила зоологический. Ну, мамонты там всякие, кости, чучела медведей. А эта свинья не похожа на зоологический музей, верно?

– Ага. Но бог с ней, со свиньей. Художественные музеи у нас тоже были. Картины там висели, скульптуры всякие были, верно, Люсь?… (Вторая дама все время энергично кивает.) А теперь музеи какие-то странные стали. Очень странные.

– А все потому, Розочка, дорогая, что бесплатные.

У выхода из одного зала стоит семейная пара средних лет. У дамы одухотворенный вид, у джентльмена – раздраженный.

– А если отсюда что-то украсть, как думаешь, дорогой? Свинью, например. Это грех? – говорит женщина, одухотворенно-мечтательно прикрывая глаза.

– Грех, конечно, дорогая. Только еще больший грех не покормить сейчас голодного мужа. Мы уже три часа здесь торчим, давай скорее!.. Дома на искусство насмотришься, в воскресенье специально тебя на Птичий рынок свожу.

Проходя мимо зевак дальше по залам и коридорам, вдалеке мы замечаем нечто непонятное, что, впрочем, еще издали привлекает внимание. С приближением становится понятно: это некая объемная инсталляция, своеобразная 3D-картина, полная воздуха и пространства; она стоит одна в пустом просторном зале и по-разному играет своими гранями с различных точек обозрения, хотя при этом практически полностью монохромна – цвета асфальта, другие оттенки в ней едва-едва различимы. Но есть в ней нечто такое, что заставляет обратить на себя внимание, и Y тянет меня рассмотреть картину-инсталляцию поближе.

Подойдя вплотную, я невольно отшатываюсь и морщусь. Y замирает. Теперь инсталляцию можно рассмотреть во всех деталях и подробностях, виден каждый ее мазок, каждый винтик и пиксел.

Собственно, мазками, винтиками и пикселами выступают обычные мухи.

Вернее: не обычные, конечно. Мертвые и вскрытые лаком.

Тысячи, сотни тысяч насекомых. С блестящими асфальтовыми и перламутровыми желто-зелеными спинками, с прозрачно-коричневатыми торчащими крыльями и полностью прозрачными, почти незаметными, сложенными на спине. Мухи брюхом кверху и книзу. Если присмотреться, заметно, как у некоторых торчат, висят, раскинуты или поджаты ниточки-лапы. В общем, как муха испустила дух, в какой позе или положении, так и попала на панно.

– Главный вопрос этой выставки, – говорю я, – как их можно было всех выловить? И сколько на это ушло времени?

Панно между тем подписано: «Глоток свежего воздуха».

– Оказывается, это не все. Загляни внутрь, – говорит Y.

Заглядываю.

Внутри на специальном «поддоне», слепленном из мух, разлеглось великолепное шикарных красок дерьмо – здесь охра, умбра, сиена жженная вперемешку с зеленью болотистого и оливкового тонов.

Не знаю, натуральное или искусственно вылепленное, но запахов не ощущается.

– Фу, – говорю я. – Все-таки фу.

– Кажется, я понял, – изрекает Y. – Художник хотел показать условность угла зрения: для нас это дерьмо, а для них вот, этих крылатых пегасов, – именно это и есть глоток чего-то прекрасного. Пища и жизнь! Гениально.

Киев в ожидании весны. Почернели и сморщились последние сугробы, черные ветви деревьев прорезают молочное небо, в ветвях рождается капель, и ее робкую, негромкую пока песнь уже ничто не может отвратить. Плотный влажный воздух окутывает улицы, скверы и парки, прячется в низинах холмов. Он приглушает все звуки города, обволакивает густой дымкой дома и площади, укутывает сизым маревом купола соборов, прячет в плотном тумане мосты, острова и заднепровские просторы. Днепр еще скован панцирем, но лед уже рыхлый и квелый, вот-вот начнется ледоход. На серой, пока еще не очнувшейся реке тут и там группками сидят вороны и рыбаки, склонясь над своими удочками. Слышится легкое покаркивание и потрескивание, которое, впрочем, сразу тонет в густом парном воздухе. Кажется, город странным образом притих, замер, досматривает свой последний предвесенний сон, чтобы уже через пару недель проснуться и снова засиять ослепительной свежестью.