Чтение онлайн

А вот младший брат Мигеля, Луис, оказался удачливей, и это раздирало Мигеля изнутри. Ведь именно он, Мигель, был любимчиком родителей.

– Filho, meu amor, – говорила мне всегда мама. – Счастье мое…

Мигелю всегда доставалось все самое лучшее. Казалось, родители будут вечны и он у них – всегда за пазухой.

Луис же всегда был строптивым. Спорил с матерью и отцом по поводу и без, нередко доводил мать до слез. Идти в медицинский отказался наотрез, поступил в архитектурный. А затем едва стукнуло восемнадцать и вовсе ушел из семьи. Много лет домой носа не казал, и слышала семья о нем лишь от знакомых. Мать поначалу плакала, говорила, что Луис себя угробит, что на архитектурном учатся только bichas, призывала вернуться «на путь истинный» (что означало стать врачом, фармацевтом, ну или хотя бы бухгалтером – но тоже лучше всего в клинике), затем угрожала найти его, Луиса, и лишить наследства, пыталась растрогать его своим слабым здоровьем – однако Луис был непоколебим.

Знакомые о Луисе говорили разное: и что с катушек слетел, и о вечеринках до упаду, и что работает по-черному за копейки на стройках, чтобы учебу оплатить; про голодные обмороки сплетничали и про женитьбу на какой-то Марии, дочери богатенького папаши, и про собственное архитектурное бюро, в котором корпел Луис, – в общем, чесали языками кто во что горазд. Возможно, и не безосновательно.

Однако же спустя двадцать один год он, Мигель, констатирует: этот сукин сын Луис таки архитектор, женат, двое детей, все, что хотел, имеет и жизнью доволен («Filho da puta, тьфу!»). И еще учит его, Мигеля – старшего, между прочим! – как правильно жить.

– Посмотри, в кого ты превратился. Ты же не человек уже – пойло тебя сгубило!.. Когда ты уже в руки себя возьмешь, puxa!

Но не пойло его, Мигеля, сгубило – вовсе нет, думал Мигель. Все началось гораздо раньше, когда еще были живы родители. А во всем остальном прав этот сукин сын, наверное, только нечего его, Мигеля, теперь поучать – поздно. Он живет так, как живет. Об ошибках своих думать устал (а медицина и есть одна из его роковых ошибок), родителей проклинает, себя ругает, что послушным был, слова поперек сказать родителям не мог, все понимает, только менять что-либо уже сложно – здорово засосало. Но так хотелось показать этому выскочке Луису, что он, Мигель, тоже чего-то стоит!.. Может, поэтому и сделал то, что сделал: плюнул на все пять лет назад, оставил все, всех и приехал сюда. С тех пор здесь, в Лондоне.

– Изменилась здесь твоя жизнь, как ты чувствуешь? – спросила я Мигеля, перед тем как вначале сесть в туристический автобус, а через день и вовсе – в самолет, чтобы вернуться в Киев.

– Не знаю… Не уверен. Картинка за окном – другая, а тоска внутри – та же. Полное одиночество. Вот с такими, как ты, только и разговариваю…

– М-да, – только и протянула Кира, когда я закончила. – Каждый, как говорится, кузнец своего счастья…

Улица эта в Киеве довольно крута во всех смыслах: дома девятнадцатого века с лепниной на фасадах, непосредственная близость к Крещатику с одной стороны и к Администрации Президента – с другой делают Лютеранскую модной и престижной во многих смыслах. В здешних домах обитают любители гламура и статуса, а в немногочисленных офисах непомерно высокие арендные ставки (соответственно для корпоративного «гламура и статуса»). Еще немаловажная особенность этой улицы в том, что, несмотря на близость вечно шумного Крещатика, она почти всегда тихая и спокойная. Да, и впечатляет перепад высот в ее рельефе – стоя на верхней террасе Лютеранской, как раз поблизости от президентской администрации, можно увидеть полцентра города – угадать Крещатик внизу и строения сразу за ним.

Я спешу в кафе, чтобы подкрепиться. Сегодня я собираюсь объявить Виктору о своем уходе из агентства – время наконец пришло. Голова забита обрывками фраз – мозг моделирует предстоящий разговор. На деревьях каркает воронье, на спортплощадке соседней школы шумит детвора. Поглощенная своими мыслями, я спускаюсь вниз по улице, шевеля губами.

Прохожу мимо мусорного бака, стоящего неподалеку от тротуара. Это металлический контейнер на колесах, доверху забитый всякой всячиной, который еще вчера надо было опустошить, но мусорщики отчего-то это не сделали. Из контейнера вот-вот начнут вываливаться мусорные пакеты, торчат бутылки, упаковки от молока, кефиров и йогуртов, выглядывает какой-то надорванный полиэтилен и картонки с остатками пиццы, майонеза и кетчупа… Контейнер источает запах, слышимый за десятки метров. Как этот монстр живет прямо посередине такой крутой во всех смыслах улицы – непонятно. Но – факт.

И вдруг контейнер начинает медленно сползать вниз к Крещатику. То ли тормоза не выдержали из-за перегруженности, то ли так сегодня сошлись звезды, но это смердящее чудовище прямо на моих глазах стало двигаться с холма вниз – к главной улице Киева. Удивленная, я останавливаюсь и просто наблюдаю. Контейнер между тем набирает скорость. Он уже несется с горы на всех парах, ударяясь своими боками о крутые припаркованные авто (почти сплошь «мерседесы» S-класса, «инфинити» и BMW-внедорожники). По дороге расплевывает на эти крутые авто кетчупы и кефиры, которыми до отказа заполнен. На отполированные лобовые стекла новеньких машин шмякаются кашицы недопитых йогуртов, выплескивается майонез и летят ошметки недоеденных бифштексов. Машины начинают судорожно пищать сигнализацией, извещая своих хозяев о таком наглом вторжении, но это не может остановить контейнер. Он летит и летит вниз, а я, поначалу оглушенная невероятностью и нелепостью происходящего, хохочу и уже не в силах остановиться: зрелище потрясает своей нелепостью. Вижу, как детвора из соседней школы прилипла к сетке спортплощадки и тоже провожает взглядом контейнер; немногочисленные пешеходы разинули рты и все громче и громче смеются, наблюдая за картиной, – такого количества дорогущих авто, заплеванных котлетами и йогуртами на одной из самых престижных улиц в центре Киева лично я никогда не видела, и, наверное, эти прохожие тоже.

А мусорный контейнер, докатившись до конца улицы, внезапно останавливается как вкопанный. Не падает, не переворачивается – нет, ничего этого с ним не происходит. Он просто останавливается как вкопанный. В трех метрах от выезда на Крещатик. Замирает, словно оценивая проделанную только что работу и потирая руки, и слушает нестройный концерт из автосигнализаций. Стоим и мы – я и пару десятков других таких же наблюдателей. Переглядываемся и смеемся.

На звуки автомобилей на улицу начинают выглядывать посетители кафе, магазина, из окон высовываются любопытствующие. И вот из одного из подъездов к черному «инфинити» выбегает первый «пострадавший» владелец, мужчина в строгом Brioni. И, как до этого вредный контейнер, тоже останавливается как вкопанный. По-видимому, растерявшись от увиденного, правой рукой он начинает теребить свои волосы, а левой лихорадочно тыкать пальцами в свой черный Vertu – пытается куда-то звонить. Однако меня уже проглатывают двери кафе, и, когда я попадаю внутрь, бармен-кассир и посетители вопросительно смотрят, точно спрашивая: «Случилось что?». Я машу рукой, мол, все в порядке, улыбаюсь и делаю заказ.

Через двадцать минут, подкрепившись и расплатившись, снова выхожу на улицу. Владельцев пострадавших авто прибавилось. В костюмах спортивных и от Армани, смеющиеся и чертыхающиеся, со свитой помощников и в одиночку, они трут и скребут стекла и обшивки, переговариваются между собой.

– Да, господин Веладжи, – слышу я знакомый голос. – Конечно. Кампания на тэвэ запускается к Новому году…

Виктор. Трет тряпкой свой «мерседес», телефон возле уха, из-за попытки балансировать ноги смешно разъезжаются в разные стороны. Судя по разговору – говорит с клиентом-боссом из Флоренции.

Я машу ему рукой, мол, не помочь ли, и тут же начинаю себя ругать: не хватало еще напоследок оттирать помои с начальственного авто. Но босс меня, слава богу, не видит, и я тихонько проскальзываю мимо и ныряю в арку в офис.

– Увольняешься, значит? – приподнимает очки на лоб Виктор. Машину он, по-видимому, отмыл, вернулся с улицы, а я тем временем зашла к нему в кабинет. Его глаза сверкают, как у коршуна, переносицу прорезают две глубокие морщины.

– Да.

Совершенно ни в тему меня душит смех. Ничего не могу с собой поделать – столь сильны впечатления от контейнера и Виктора с тряпкой. Этой картинкой я поделилась в агентстве, и сейчас в открытую дверь видно, как сотрудники нарочно стараются не смотреть в кабинет директора, а если взгляд и падает, то тут же отводится. На лицах – маскируемые улыбки и многозначительные перемигивания.

Виктор не понимает причин веселья, оттого хмурится еще больше.

– И давно?

– Что?

– Давно это у тебя?

– Не поняла.

– Когда решение, говорю, приняла? Об увольнении?

– Давно. Еще в июле.

Виктор снимает очки, нервно трет глаза.

Он молчит, но весь его вид словно говорит: ну и денек сегодня. Какая-то сволочь изгадила авто, лучший менеджер увольняется («плюс-еще-не-знаю-какие-треволнения»)… Мне даже становится его немного жаль – вне работы он парень очень даже ничего.

Я вижу, что Виктор начинает злиться – лицо каменеет, губы становятся тонкими и бледными, он закуривает сигарету, что в своем кабинете делает крайне редко. Я ожидала этого, зная, что была в компании «паровозом», который все тянет на себе, и учитывая личные нюансы в общении с Виктором.

– И что ж за причина такая? – встревает в разговор Дарья, пару месяцев назад сменившая гнев на милость и снявшая свое эмбарго на общение со мной. (Держу пари, она сочла, что беременностью привязала Виктора к себе, а значит другие женщины ей больше не опасны; во всяком случае, чисто внешне у этой парочки сейчас все выглядит лучше, чем было летом.) Дарья по своему обыкновению тихо и незаметно выросла в проеме двери – ни дать ни взять профессиональный призрак. Ее голос звучит неприятно, пальцы зло постукивают о дверной наличник. Даже круглый живот и тот, кажется, топорщится недружелюбно.