Чтение онлайн

Кто-то из гостей в состоянии изрядного подпития уселся на чёрный джип и стал гонять по улочкам садоводства, задевая заборы и поднимая столбом пыль…

Соседям-немцам это явно не понравилось, и они отправились жаловаться на «творимые русскими безобразия» председателю садоводства Зигфриду. Зигфрид, не спеша копавшийся на своей грядке в другом конце садоводства и оттого не слышавший громких криков и песен, вынужден был отложить лопату и пойти разбираться. Когда он подошел к Яшиному участку, праздник был в полном разгаре.

— Что здесь происходит! — зычным голосом бывшего комиссара полиции осведомился он. — Где хозяин?

К калитке, пьяно пошатываясь, вышел сам Яша Феркель и, глянув в гневное лицо комиссара, осведомился:

— А что вам, собственно, нужно?

— А ну, потише! Прекратить безобразия! — повысил тон комиссар.

И тут Яша, опершись для устойчивости обеими руками о забор, заорал:

— А ты, фашистская морда, заткнись! Мы вас один раз победили и второй раз победим!..

Пауза.

Я думаю, такую обиду не мог бы стерпеть ни один нормальный немец, а там более бывший бравый комиссар гэдээровской полиции.

И тяжёлый кулак председателя врезался в морду обидчика.

— Наших бьют! — заорали нетрезвые дружки и со всех ног понеслись спасать хозяина.

Завязалась драка, на выручку Зигфриду подоспели немцы-соседи.

— Жиды пархатые! — прозвучало по-немецки в запале потасовки. — Мало вас Гитлер…

Кто-то вызвал полицию…

Стали разбираться. К счастью, дерущихся быстро разняли и никаких серьёзных повреждений, кроме пары фингалов, полученных обеими сторонами, обнаружено не было. Но было кое-что посерьёзнее — честь обеих сторон была задета. Конечно, как ни крути, Феркель был виноват, нарушал общественный порядок, оскорбил председателя, в момент драки был нетрезв и еле держался на ногах… Но, как известно, «слово не воробей», и произнесённое вслух просто забыть уже было невозможно.

Полиция, составив протокол, отбыла, их симпатии были явно на стороне Зигфрида, и в воздухе запахло грядущими судебными разбирательствами.

Наше «Бабочкино» в эти дни напоминало потревоженный улей. Садоводство в буквальном смысле раскололось на два лагеря. Русская секция, сбившись на группки, страстно обсуждала происшествие…

— Этот Феркель (по-немецки слово «Феркель» означает «поросенок») подложил нам всем большую свинью, — резюмировала бабушка Циля.

Яшу осуждали за сделанное, но забыть прозвучавшее и в наш адрес уже никто не мог.

— А ты что, забыл — кто ты и на чьей земле сегодня живёшь? — размахивая руками, скорбно кричал Шапиро.

— А я это никогда и не забывал… — многозначительно отвечал Рабинович.

— Вы думали, дачи купили, окопались, цветы-укропчики посадили — и уже свои? — хмурил тёмные, густые брови Левин. — А вот вам про Гитлера, уроки истории, чтоб не расслаблялись…

Мир и покой прежде дружного товарищества были бесповоротно, безнадёжно нарушены.

Прежде доброжелательные и приветливые немецкие и русские семьи стали избегать друг друга, даже мой сосед Олаф больше не приветствовал меня радостно на крыльце, не рвался заводить знакомства с моими русскими подругами и даже временно ограничил потребление спиртных напитков, прекратив громко петь свои песни-марши по вечерам.

Немцы из правления, ничего не сказав членам «русской секции», уединились на тайное совещание. Результатом этого «тайного вечере» стало революционное постановление, вывешенное на общей доске объявлений. Краткое содержание его было таково: «Лица с миграционными корнями больше не имеют права приобретать здесь садовые участки».

М-да, большего подарка зачинщику скандала Яше Феркелю было сделать нельзя… До этого момента ему грозило малоприятное полицейское разбирательство, грозящее большими неприятностями и потерями. А теперь… Яша аккуратно сфотографировал объявление и отбыл восвояси уже совсем в другом настроении.

Глупые, неразумные, недальновидные немцы, члены правления…

Тем временем в ход была пущена тяжёлая артиллерия. Как выяснилось, у Яши были обширные знакомства в журналистском мире.

Через пару недель уважаемая берлинская газета вышла с сенсационным заголовком: «Иностранцам больше дачи не продают!»

В статье обстоятельно, но не без внутреннего пафоса рассказывалась душещипательная история о том, как девяностолетний еврейский дедушка, между прочим, жертва Холокоста, праздновал знаменательный для себя день Победы на даче у своего сына Якова Феркеля. Так как дедушка был глуховат (тяжёлые последствия перенесённых тягот), то пел песни громче обычного, кроме того, тосты, произносимые в его честь, тоже надо было делать на максимально громких тонах (а то бы дедушка не услышал). А нечуткие немцы-соседи сделали ветерану войны грубое замечание, подоспевший же председатель правления, к прискорбию, бывший полицейский комиссар, вместо того чтобы спокойно разобраться и помирить конфликтующие стороны, умудрился развязать драку. Дерущихся разнимала полиция. В процессе ссоры был упомянут Гитлер в известном и позорном контексте, это указано в протоколе. Увы, обе стороны допустили оскорбительные высказывания по отношению друг к другу. Но самое печальное, что после этого самого по себе возмутительного происшествия садоводческое правление вынесло постановление, немыслимое в сегодняшней толерантной и демократической Германии. Его текст просто написан в духе и стилистике страшных страниц истории Третьего Рейха… В середине статьи для наглядности красовалась крупным планом фотография исторического объявления.

Честно говоря, 87-летний дедушка, несчастная жертва нацизма, не был чистым вымыслом. Иосиф Моисеевич, отец Феркеля, и в самом деле в годы войны, будучи подростком, оказался «на оккупированных фашистским захватчиком территориях», с малолетним братом и матерью прятался в соседних деревнях, потерял родных, чудом выжил, и в день празднования Победы спокойно отдыхал на даче. Он лежал на диване в задней комнате дачного домика, смотрел телевизор, по-стариковски задремал и, так как действительно был глуховат, то шума не услышал, и всё самое интересное пропустил. Проснулся он уже к вечеру, когда полиция уехала, а расстроенный Яша в подпитии ввалился к нему в комнату.

Статью на русском языке, добавив от себя сочных и будоражащих эмигрантское сердце подробностей из биографии дедушки, перепечатала русскоязычная берлинская газета.

События приобрели политический оборот. Заволновалась еврейская община, вставшая грудью на защиту своего престарелого члена, пережившего Холокост. И в грядущем судебном разбирательстве действующие лица очень быстро поменялись местами. Теперь большие неприятности уже грозили Зигфриду и членам садоводческого правления. Что делать, мы все периодически меняемся ролями на сцене быстротекущей жизни…

Иосиф Моисеевич, прочитав русскую газету, очень возмутился допущенной неточностью.

— Мне ещё 87, а не 90! — кричал старик на даче и требовал написать опровержение.

Садоводческое правление, вынужденно собравшись на внеочередное заседание уже в полном составе вместе с «русскими», отправило в отставку председателя и добровольно передало бразды правления вновь избранным, более политически подкованным членам. Бывший бравый полицейский комиссар Зигфрид ходил осунувшийся и мрачный, ему сочувствовали.

Русская секция также разбилась на две группы. Одни Яшу безоговорочно осуждали, как провокатора, и предлагали написать честное письмо в газету о действительно произошедших событиях, другие, напоминая о прозвучавших в еврейский адрес словах, говорили, что, мол, все хороши, а защищать надо своих, нечего далеко ходить за примером…

Нарушитель спокойствия Яша Феркель после нескольких дней триумфа предпочитал вообще на даче не появляться и дипломатично отмалчивался.

Прошло время, судебное разбирательство по желанию обеих сторон приостановили.