Чтение онлайн

Но я, стоя на пороге своей комнаты, выдаю на контрасте тихо, но твердо:

— Хватит, мама. Я буду встречаться с кем захочу и делать что считаю нужным. Законодательство позволяет.

— Взрослая! Просто охренеть, какая ты стала взрослая, Лада! Я тоже встречалась с кем хотела и посмотри, где я оказалась. Твой отец сбежал при первой возможности, думаешь, этот парень в спортивном костюме не испарится?

— При чем тут это?

— Вы в машине сидите по сорок минут! — снова срывается. — Думаешь, поверю, что об искусстве разговариваете?!

— Это не твое дело.

— Даже не думай приходить ко мне с положительным тестом.

Скрестив руки на груди, вглядываюсь в ее пылающее лицо. Щеки горят, движения дерганные, глаза стеклянные. Скорее всего, мама сейчас даже толком меня не слышит, слишком далеко унесла ее волна собственного гнева.

Интересуюсь буднично:

— А если бы от Андрея забеременела, ты бы против не была? Правильно?

— Правильно!

— Супер. Я поняла.

— Думаешь, Матвей твой прекрасный просто так про любовь напел? Любые слова — только бы к тебе в трусы залезть!

Я хмыкаю и чувствую, как гнев слепит. Потому сообщаю медовым голосом:

— О, Мот в моих трусах уже давно желанный гость! Ты права, в машине мы не о современном искусстве разговариваем. Трахаемся только в путь!

И, заскочив в комнату, хлопаю дверью.

— Идиотка! — орет мама, но голос ее звучит уже глухо.

Щелкаю замком и сообщаю громко:

— Счастливая идиотка.

— Из комнаты не выйдешь больше, поняла?

И финалит это ударом ладонью в дверной откос. А я закрываю лицо руками и сползаю на пол. Господи, помоги. Пожалуйста, если ты есть, просто помоги…И прости меня за все.

Матвей

У мамы тоже бывают плохие дни. Не такие, как у меня, но я всегда знаю, когда ей грустно. Обычно смешливая, общительная и кокетливая, в такие моменты она замедляется и всегда берет старый альбом с фотографиями. Как будто у заводной игрушки садятся батарейки.

Вот и сейчас я захожу домой и, разувшись, сразу вижу ее фигуру в темной кухне за столом. Сидит, не двигаясь, и смотрит в окно.

Там, как в слоумо, медленно кружатся хлопья снега. Тот ливень и правда был последним.

— Мам? Я включу свет?

— Конечно, — она поворачивается и улыбается мне. — Я просто задумалась.

Щелкнув выключателем, приближаюсь и кладу ладонь ей на плечо.

Спрашиваю:

— Как дела?

— Все хорошо. Садись, будешь есть? Я приготовила плов.

— Давай. А ты чего дома, завтра разве не выходная?

— Нет. Артур заболел, так что выхожу вместо него.

— А че девчонок своих не позвала? — интересуюсь с доброй иронией.

Моей маме еще нет и сорока, а вот ее соседки значительно старше, но их такие мелочи не волнуют, и называют они друг друга исключительно «девочки».

Потрепав меня по волосам, шутливо тут же толкает в голову.

Говорит:

— Сегодня не захотелось.

Пока мой ужин греется, я открываю альбом и начинаю перелистывать страницы, разглядывая баб Лену с дедушкой, которого почти не помню, и маленькую маму. Дохожу до школьных фотографий с подружками и одноклассниками. Почти на всех мама либо дурачится, либо хохочет.

— Ты была смешная, да?

— Я и сейчас ого-го! — Ставит передо мной тарелку и вручает вилку. — Чего была-то?

Качаю головой и принимаюсь за еду.

Говорю невнятно:

— Сейчас ты другая.

— В детстве все проще, Мот, — пожимает плечами. — Даже в восемнадцать все гораздо радужнее, чем двадцать лет спустя.

— Покажи отца, — прошу через пару минут.

Мама с готовностью принимается листать страницы и находит их совместную фотографию. Оба молодые и беззаботные. Он высокий и широкоплечий, темные волосы в беспорядке торчат в разные стороны, на щеке ямочка, нос чуть вздернут наверх. Обаятельный мальчишка. И все-таки мы с ним совсем не похожи.

— Вот, это мы еще дружили.

— Но ты уже его любила?

Эту историю я знаю, но мама обожает рассказывать ее, каждый раз добавляя новых деталей. Наверное, с годами так работает память.

Рассмеявшись, она соглашается:

— Да, вся школа была в курсе. Я на него такими глазами смотрела, что не понять было невозможно.

— Но он не понял?

— Делал вид, что не замечает. Нам было весело вместе.

— Странно, что он ушел, — замечаю бесстрастно, — мог остаться рядом хотя бы как друг. Раз уж вы с этого начали отношения.

— Мы были детьми, Мот.

— Разве тебе не нужна была поддержка? — продолжаю упрямо. — Особенно когда…

Но мама одергивает меня одним взмахом руки. Смотрит при этом строго, а ее зеленые глаза почему-то темнеют. Может быть, из-за расширившихся зрачков.

Говорит жестко:

— Не надо.

Замерев, не доношу вилку до рта. Фразу я продолжить не успел, но все равно знаю, что она безошибочно почуяла, каким должно быть окончание.

Наверное, мама бы предпочла, чтобы я некоторых вещей не знал, но длинный язык бабки внес свои коррективы.

— Извини, — буркаю, продолжая есть.

Она поворачивается ко мне спиной, протирая столешницу кухонного гарнитура, хлопает дверцами шкафов, прибираясь. А потом поворачивается ко мне с улыбкой:

— Я всегда была своей самой главной поддержкой. И папа меня очень любил. А теперь у меня есть ты, — подходит и звонко целует меня в щеку, — лучший сын на планете Земля! Смотри, какие мы с тобой молодцы. Да?

— Да, мам. Мы молодцы…

Она забирает альбом и уходит, а через какое-то время из комнаты раздается ее задорный смех и особый тон голоса, который обычно предназначается мужчинам. После той драки я слышу все это только когда она разговаривает по телефону, как сейчас, или когда кокетничает с коллегами на автомойке. Со всеми, кроме дяди Валеры, что в моих глазах только добавляет очков добродушному пьянице.

Хотел бы я знать, какой мама была до…до всего, что произошло.

Телефон вибрирует, и я с облегчением читаю на экране имя, которое стало для меня особенным.

Егорова Лада: Ложусь спать, не переживай за меня, все в порядке

Стрелков Матвей: Я наберу?

Егорова Лада: Давай лучше завтра

Стрелков Матвей: Почему? Это точно Лада?

Стрелков Матвей: Мне нужен пароль