Чтение онлайн

— С Ракетой? Ты умом повредился? — уточняю наконец, собравшись.

— И все же?

Прищурившись, изучаю его лицо. Он устал, он еще более мрачен, чем обычно, он явно взвинчен. Но Подрезова интересует не наши потенциальные интимные отношения с Илоной, это я понимаю четко.

Поэтому послушно впрягаюсь в диалог:

— Нет, никогда.

— Почему? — упорствует он.

— Антох, серьезно, к чему это?

— Просто хочу понять.

Из меня вырывается протяжный тяжелый вздох. Подспудно ощущаю, что конкретно ему от меня нужно, но в голове такая каша, куда мне до того, чтобы проанализировать ситуацию и принять решение, как именно нужно себя вести.

Поэтому какое-то время мы еще кружим вокруг темы бессмысленными фразами. Резкий напрямую не спрашивает, я напрямую не отвечаю.

Мое раздражение потихоньку растет, и я чувствую, что начинаю злиться. Отвлекаюсь на эмоции и теряю концентрацию, потому он ловит меня на одной детали.

Уточняет:

— Почему она «сломанная»?

Складываю руки в карман худи и качаю головой. Дебил я, конечно… Не стоило вообще это говорить, в конце концов Илона мой друг, а не он. Но, может, именно поэтому стоит подкинуть Подрезову намек?

— Мот. Почему? Знаешь что-то? — давит он, почуяв слабину.

Делаю последнюю неуверенную попытку вильнуть в сторону:

— Слушай, мы никогда это с ней не обсуждали.

— Но?

— Но я таких, как она, знаю.

О том, что фраза приводит Антона в бешенство, догадаться не трудно. Ноздри раздуваются, а верхняя губа агрессивно дергается перед тем, как он выцеживает:

— Каких еще «таких»?

Пробую улыбнуться, но выходит откровенно плохо, и я демонстрирую только ассиметричную ухмылку.

Говорю:

— Полегче, Резкий. Таких девочек…которых обидели. У меня мамка такая, я это поведение каждый день дома вижу. Потому что никто не может отобрать то, что ты предлагаешь взять сам.

Сплюнув себе под ноги, растираю влажный след по асфальту кроссовкой. Не знаю, сколько мне было лет, когда это произошло, наверное, совсем немного. А все, что я знаю, разболтал недобрый язык моей бабки. Я в подробности никогда не лез, знал, что для матери эта тема под запретом. Думаю, это ее полное право. Только вот, пока я рос, мне в голову старательно заталкивали то, что мама моя — шалашовка, теперь никогда не выйдет замуж и во всем этом, конечно, виновата сама. Ведь по мнению баб Лены закон жизни прост: не ходи по улицам поздно вечером одна, и тебя не изнасилуют. А иначе ты мало того, что с прицепом, так еще и порченная. Я таких эпитетов нахавался, тошнило хлеще, чем от бабкиной еды.

Потом все это пошло по соседям и утекло во двор, к пацанам. Когда я стал возвращаться домой в синяках и ссадинах ежедневно, мы переехали.

Смотрю за тем, как Антоха, слегка пошатываясь, делает несколько шагов к урне. Меня несколько забавляет то, что даже в состоянии очевидного шока он выбрасывает окурок ровно туда, куда нужно. Потом сжимает пальцами виски и бормочет:

— Я прокачусь ненадолго.

С подозрением прищуриваюсь, пытаясь понять — это побег? Или ему просто нужно время?

Но Подрезов тут же просит:

— Можешь с ней побыть?

С облегчением понимаю, что в этом парне не ошибся. Пожимаю плечами с деланным равнодушием и говорю:

— Как скажешь.

Особенно если это значит, что я могу прилечь, и никто не будет меня трогать. Глядя на то, как Антон держится за свою голову так, словно она вот-вот развалится на куски, я и сам начинаю ощущать тупую боль где-то между бровей. Так что, дотащившись до квартиры Быстровой, я проверяю подругу, которая спит как ребенок, и тут же заваливаюсь сам на кровать в комнате Ба.

Уткнувшись взглядом в стену, залипаю. Серый туман, выползая из моей головы, начинает клубиться вокруг. Прикрываю веки, но нормально уснуть мне не удается. Сначала звонит Подрезов с уточняющими вопросами, едва я только успеваю задремать. Потом он же присылает сообщение, что совсем выводит меня из себя. А затем, когда я снова проваливаюсь в сон, слышу, как в кухне что-то разбивается.

Как же я, на хрен, устал…

Испытываю страшную ломоту во всем теле. Мой разум сопротивляется пробуждению, тело распадается на лоскуты, но тем не менее я все равно поднимаюсь и иду на звук.

Щурюсь на свет, выходя из коридора, и сразу вижу, как Быстрова стоит среди осколков и держит за горлышко бутылку вина.

— Сколько времени?

— А что, есть какая-то разница? — уточняет она невнятно.

— Никакой. Свали, я уберусь.

— Сам свали, — Илона громко хмыкает и, приложившись к горлышку, передразнивает, — я уберусь.

— Твою мать, Ракета!..

Дергаю ее на себя и, одной рукой обнимая за талию, вторую просовываю под колени. Максимально ловко для своего заторможенного состояния ставлю Быстрову на ноги уже в коридоре.

Мрачно предупреждаю:

— Дернешься — башку оторву. Стой.

— Стою, — кивает размашисто.

Я же опускаюсь на колени и как последний дебил ползаю, собирая битое стекло. Прозрачные острые кусочки мозаики сначала отправляются мне в ладонь, потом — в мусорку. Три подхода по пятнадцать, и я оповещаю:

— Чисто.

— Ошибаешься, Мотик, — отзывается подруга, — это тебе так только кажется.

Она подходит и прислоняет бутылку мне к груди, а, как только я ее подхватываю, направляется к раковине. Много времени это не занимает, кухня крошечная. Илона смачивает тряпку и протирает ею пол, попутно поясняя:

— Вот в чем дело, Стрелков. Даже когда думаешь, что хорошо прибрался, все равно остается мелкое крошево. Оно вопьется тебе в кожу, будет больно, а ты даже не поймешь, что не так.

Я делаю несколько больших глотков вина, перевожу взгляд за окно. Там темно. Вечер? Ночь уже? Я, вроде бы, не успел толком поспать, куда же время делось?

Говорю:

— Когда больно, всегда понятно, из-за чего.

Поднимаясь на ноги, Быстрова замирает, а потом выкидывает тряпку в мусорное ведро.

Отвечает:

— Но нам нравится прикидываться.

Снова отпиваю вино и сажусь за стол. Передо мной стоит миска с остатками оливье. Ложка в нем торчит, как меч Артура, и решаю стать королем этого салата. Поэтому выдергиваю ее и начинаю есть прямо из общей тары.

С набитым ртом, почти не чувствуя вкуса, бормочу:

— Хреновый день, да?

Илона падает на табуретку и смеется. Прямо-таки закатывается, откидывая голову назад, и, кажется, одновременно с этим плачет. Потом обрывает сама себя так же резко, как начала.