Примерка
Шрифт:
Но вдруг Коул опустил биту. Он помотал головой, словно прочищая её, и оглянулся. — Прокатитесь, — сказал он. И когда его люди стали возражать: — Пятнадцать минут. Прокатитесь!
Бушет не мог поверить своей удаче. ( Good Luck… ) Он снова чувствовал себя молодым и раскованным, наблюдая, как отъезжает чёрный катафалк. Коул нетерпеливо помахал рукой вслед. Шины взвизгнули и заскользили по ледяному насту. Потом машина исчезла.
Хорошо. Лучше, чем хорошо. Почти несравнимо. Это было как в тот раз, когда амбалы ждали его в переулке, а он, как орёл, спрыгнул с крыши. Это было как в тот раз, когда «Ангелы» вынудили его съехать с дороги, а он оставил их обмотавшимися вокруг собственных мотоциклов. Да! Это было как два месяца назад… когда та сука в Монреале послала его куда подальше и… Merde! … Он же не планировал её обидеть, даже не собирался идти следом к ней домой… Просто снесло крышу, он полоснул её и — Как он мог!—
— Всё, к делу. — Коул потянулся и ударил носком ботинка в песок.
Ты — ничто… Я тебя сделаю… теперь, когда знаю, что ты один… В потоке чистой концентрации Бушет очистил разум. Никакого проклятия. Никакого страха. Никакой опасности. Просто кожаный пидор с битой и большими зубами.
Бушет рванул с места, нырнул и схватил биту, перекатился вне досягаемости — и оказался на ногах. Вот это были старые добрые деньки! Как в Монреале… до костюма… до той девчонки… Он был силён и недосягаем, и ничто не могло его задеть.
Корабль гудел в гавани, пока Коул начинал обходить его по кругу, финтя с битой Louisville . Бушет хотел прокричать капитану: «Это мой корабль, он пришёл за мной!»
И в ходе первых перепалок не раз казалось, что так и есть — когда свист биты Коула сменялся ругательством после точного удара Бушета.
Ты — ничто… Ты падёшь…
Так почему же тогда Коул улыбался и подзывал его? И как мог Бушет — свободный и вернувшийся в старые добрые деньки — купиться на двойной обманный ход Коула?
Удар по голове был легко заблокирован. Он свободно держался за Коулом в ходе крученого поворота и обратного замаха в колено. Но даже заблокировав, понял: снова попался. Потому что Коул доворачивался назад — ровно туда, где и хотел оказаться — для эффектного удара, почти сломавшего Бушету левое плечо.
Упав на песок, Бушет потерял мужество и вскрикнул: — Иисус! — Не от боли, хотя та была на пределе. Нет, Бушет вскрикнул, потому что корабль — не для него. Он был прав с самого начала. Это всё-таки тот год.
4
Это была любовь с первого взгляда, как только Виктор увидел костюм. Он мог бы быть мошкой, влюбившейся в слона; бурбоном, влюбившимся в монахиню. И всё же, пусть это было глупостью, разве странно, что ему захотелось попробовать?
Он обошёл кусок льда, чтобы перекрыть душ. Прошлой ночью, размораживая холодильник, он отколол два больших квадрата, которые не спешили таять. Виктор сполоснул волосы, потом нанёс кондиционер — прежде чем намылить остальное тело. Так, по совету на этикетке, кондиционер успевал впитаться. Это казалось Виктору разумным — он был человеком аккуратным и методичным.
И сегодня вечером — больше, чем когда-либо, — ему хотелось быть чистым. Он шагнул назад, едва не поскользнувшись на большем куске льда, и осторожно пнул его за спину. Он вспомнил странную бессмыслицу, случившуюся несколько лет назад — в день, когда ему исполнилось тридцать.
День рождения совпал с провинциальной лотереей. Дома, в одиночестве, с бокалом вина — одним из редких отступлений от зарока воздержания — у него родилась дикая идея. Виктора осенило: он может выиграть в лотерею, если по-настоящему захочет. Он сделал ещё глоток. Щёки начали гореть. Всё, что нужно было сделать, — это захотеть. Сосредоточиться, ни о чём не думать, кроме победы, победы, своей победы — и мощь его мысли направит руку, выбирающую шар.
Он обошёл меньший кусок льда, чтобы подрегулировать воду, прежде чем намылить пупок. Кто-то, похоже, затеял стирку — вода шла то горячей, то тёплой, то холодной.
Как он сосредотачивался, пока крутился барабан, — до раскалывающейся головной боли! Рука опускалась в барабан. И он всё продолжал думать, словно мысль могла изменить шар. Но, конечно, ничего не произошло. Когда головная боль прошла, он вернулся к привычному делу быть тридцатилетним Виктором Франклем.
Кипяток из душа едва не заставил его закричать. Виктор запрыгал вокруг льда, чтобы отрегулировать холодную воду, — и принялся намыливать пах.
Ему очень нравился этот костюм. Но детали расплывались, когда он пытался разложить красоту по полочкам. Что-то в шерсти. Что-то в цвете. В крое. Костюм был элегантным, но в нём было что-то уличное. Романтика с лихим, чуть дерзким привкусом. Современный — и вне времени. Это было всё, чего он хотел — и совершенно не его уровень.
Он вздрогнул. FM самовольно переключилась с Моцарта на «Битлов» — и нахлынули все старые чувства. Виктор хотел, чтобы музыка замолчала: он знал, что до девяноста лет будет слышать «Eleanor Rigby» и «Here Comes the Sun».
Методично, интенсивно он начал смывать мыло. Вспомнив пиджак, почувствовал, как губы складываются в подобие улыбки. Рукава были точно его длины — и на мгновение он и впрямь подумал… Потом, конечно, осознал масштаб своей ошибки. Когда же он поднял брюки, его любовь и отчаяние достигли предела. Пояс был на добрый сантиметр уже, чем нужно. Радио прыгнуло несколько раз — с Генделя на Брамса и снова на Ринго. Виктор больше не мог этого выносить. Пора заканчивать: примерить чёртову вещь и выучить ту же старую, надоевшую до оскомины истину.
И тут через лейку ударила ледяная вода. Он задохнулся, вскрикнул — и едва увернулся от большего куска льда. Малый он обойти не успел. Одна нога взлетела; потом другая; потом обе руки — в стороны.
— Господи! — вскрикнул он. Схватился за занавеску. И рухнул с жутким треском черепа о розовый фаянс.
Пока сознание угасало, Виктор подумал: Нельзя утонуть… Костюм…
5
Бушет взревел, выплёвывая три зуба. Он сжал хватку на серебристых волосах и дёрнул лицо Коула к своему колену. Успел нанести ещё два удара, прежде чем Коул высвободился комбинированным ударом ноги и толчком, опрокинувшим его на землю.
Двое кружили вокруг друг друга. Коул вытер тыл правой перчатки о расквашенный нос. Бушет невольно усмехнулся, теперь зная, что Коул умеет кровоточить. И значит, возможно, только возможно, он всё-таки ошибся. Главным теперь было время. Через несколько минут вернётся машина.
— Хороший нос у тебя, — бросил он.
— Продолжай улыбаться. — Коул стоял неподвижно, бита прямо поперёк паха, Бушет — в нескольких шагах от него. — Знаешь, в чём твоя проблема? Неправильная стойка. Слишком широко. Как ты собираешься достать меня отсюда?